Нежный защитник

— Я закричу! — предупредила она.
Он лишь с издевкой приподнял бровь. Замок был заполнен его людьми.
— Ты не возьмешь меня силой! — с отчаянием проговорила она. — Я пожалуюсь королю, и ты за все заплатишь!
— Я не беру женщин силой, — возразил он, и снова его лицо едва заметно смягчилось. — Многие мужчины хотят тебя, Рыжик, и еще больше хотят получить твой замок. Ты ведь знаешь, как ты красива, и твои волосы…
Они с Мартой еще не успели заплести ее волосы в косы, и его жадный взгляд надолго задержался на шелковистой вуали, спускавшейся до самых бедер. Имоджин почувствовала, как у нее подгибаются колени, и причиной этому был вовсе не страх.
Он уперся обеими руками в стену по бокам от нее. Вместо того чтобы ощутить себя запертой в ловушке, Имоджин, как это ни странно, почувствовала, что оказалась в каком-то странном невидимом коконе. Ее сердце стало биться чаще, а разум окутался густым туманом. Она знала, что не должна поддаваться, не должна позволять ему делать это, и все же, и все же…
— Перестань! — выдохнула она.
— Что перестать? — прошептал он в ответ.
Она молча следила, как он медленно наклоняется к ее губам. Его губы оказались мягкими и горячими. Почему она считала, что они твердые и холодные?
Он чуть отстранился, а потом поцеловал ее более властно. Имоджин подняла руки, чтобы оттолкнуть его, но желание пересилило, и ее ладони легли ему на плечи… Плечи были твердые, как скала, но живые и горячие под тонким шелком туники.
Его губы медленно двигались, лаская ее. Ее еще никогда так не целовали. И ей это нравилось гораздо больше, чем она хотела бы в этом признаться.
— Ты не должен! — воскликнула она, отшатнувшись. — Это же смертный грех!
— Неужели? — хмыкнул он. Наверное, он и правда шутил? Его правая рука осторожно скользнула по ее волосам и легла на затылок. Его палец ласкал ее щеку, и она горела словно живое пламя. — В поцелуе нет ничего плохого, Имоджин.
— А отец Вулфган говорит, что есть… — Имоджин понимала, что должна положить этому конец, пока не случилось непоправимое. Капеллан предупреждал ее не раз, что как раз такие поцелуи ведут к распутным ласкам, а распутные ласки порождают похоть.
А похоть, как известно, ведет прямиком в ад.
Наверняка это языки адского пламени ласкают ее, и уже сейчас она горит, как в огне…
Она вырвалась из его объятий и отскочила в другой конец комнаты.
Фицроджер не сделал попытки ее остановить. Он просто повернулся, прислонился спиной к стене и скрестил на груди руки.
— Это не тот ли худосочный священник со скрюченными руками? Тот, что хотел наложить на всех подряд епитимьи за отнятые жизни?
Она кивнула, но тут же испуганно зажала рот ладонью.
— Ох, да он и на меня теперь наложит епитимью! Мне придется стоять на коленях не меньше недели! Ведь на мне лежит ответственность за все эти убийства. И за то, что я позволила тебе меня целовать. И делала вид, будто я… — Она замолчала, искоса взглянув на него.
— Я знал, что это маскарад, Рыжик.
— Я тебе не верю! — выпалила она. Какой удар по самолюбию!
— Я никогда не вру. Разве только в случае крайней необходимости.
— И когда же ты узнал?
— После того как вчера тебя сдернули с лошади, твой мешок совсем перекосился. Но догадываться я начал еще раньше. Уж очень нелепо это выглядело.
— Догадывался — и ничего не сказал?
— Мне было интересно, как долго ты будешь ломать комедию, — ответил он, равнодушно пожимая плечами. — Это была неплохая выдумка, и она принесла свою пользу. Когда я увидел тебя впервые, то и правда подумал, что ты вот-вот начнешь рожать. Полагаю, это очередная гениальная идея твоего сенешаля?
— Нет, — гордо возразила Имоджин. — Это я сама придумала. А он лишь помог привязать торбу.
Фицроджер выразительно поднял брови и кивнул, отдавая должное ее смекалке.
— Кстати, как поживает Сивард? — дерзко спросила она.
— Я уже послал за ним. — Он оттолкнулся от стены и подошел к ней. — Не могу не признать, что ты показала себя с самой лучшей стороны, кто бы ни помогал тебе в этом деле. Ты скрылась от Уорбрика и терпела на себе это гнусное рубище. По крайней мере, — добавил он с лукавой улыбкой, — мне оно показалось на редкость отвратительным. Ты стерла ноги чуть не до костей, и все же тебе хватило духу устоять передо мной, пусть и не в буквальном смысле. Да, для избалованной девицы ты показала себя с самой лучшей стороны.
 
Имоджин ощутила, как где-то в кончиках пальцев на ногах зародилась жаркая томная волна, и она начала медленно подниматься вверх, пока не достигла ее нежных милых щечек, и они раскраснелись от удовольствия. Это была гордость от заслуженной похвалы.
— Я сама не знаю, как мне это удалось, — честно призналась она. — Меня ужасало это жуткое грязное тряпье. Меня ужасало, что я осталась совсем одна, без защиты. Меня ужасала необходимость самой принимать решения. Я думала только об одном: поскорее бы отдаться на твою милость, чтобы ты позаботился об остальном.
— Мы все испытываем и страх, и ужас. И если человек привык соблюдать чистоту, ему трудно смириться с вонью и грязью. Ты все сделала правильно.
В конце концов, он действительно показал себя отнюдь не с плохой стороны.
— Тебе было страшно идти в подземелье? — тихо спросила она.
— Что? — Тепла в его голосе больше не было. Зеленые глаза широко распахнулись от неожиданности.
— Ты боишься замкнутых пространств. Мне рассказал сэр Уильям.
— Вот как? — Его глаза стали как две льдинки. — Он сильно преувеличил. Кстати, не желаешь ли спуститься в зал к завтраку? Может, тебя отнести?
Имоджин нахмурилась. Нет, не стоит продолжать этот разговор и рассказывать о том, что ей поведала Марта.
— Я хотела бы прежде всего послушать мессу, — поспешно сообщила она. Ей действительно не хватало святого наставления. — Пока не придет отец Вулфган, я сама помолюсь обо всех усопших.
— Долго же тебе придется молиться. Я вытолкал твоего капеллана взашей.
— Что?!
— Я не хочу, чтобы этот стервятник шнырял среди моих людей, заставляя их мучиться от воображаемой вины. Я быстро найду ему подходящую замену.
Имоджин вспыхнула от гнева. От праведного, святого гнева.
— Верни его сейчас же! — выкрикнула она. — Это мой замок, Фицроджер, а он — мой священник!
— А я — твой защитник, — ответил он не моргнув и глазом, — и буду поступать так, как лучше для моих солдат!
— Наверняка ты хотел бы иметь ручного священника, готового смотреть сквозь пальцы на твои грехи, — прошипела Имоджин, подавшись вперед. — Но я обязательно верну сюда отца Вулфгана и прослежу за тем, чтобы он призвал на твою черную душу гнев и пламя Господне!
Он стоял и смотрел на нее. Он даже ухмылялся!
Он не желал с ней считаться!
Имоджин размахнулась и изо всех сил залепила ему пощечину.
Пощечина вышла на славу. Эхо пошло гулять по комнате. А на щеке проступил алый след от ее пятерни. Его лицо теперь походило на маску, а изумрудные глаза широко распахнулись и наполнились мертвенным холодом.
Он, натренированный боец, даже не попытался уклониться от ее удара.
Имоджин застыла ни жива ни мертва. Настал ее последний час…
Но он вдруг расслабился. Он все еще оставался неподвижным, просто его тело больше не казалось напряженным и твердым, как камень.
— Полагаю, иногда бывает полезно смотреть на твои вольности снисходительно, — процедил Фицроджер. — Но заруби себе на носу: выкинешь нечто подобное на людях — пеняй на себя.
Он повернулся и вышел из комнаты. Имоджин плюхнулась прямо на пол там, где стояла. Ее не держали ноги. Слава Богу, она осталась жива. Она впервые в жизни ударила мужчину. Конечно, ей прежде не приходилось сталкиваться с такими типами, как Бастард Фицроджер, а ее отец прикончил бы на месте любого, осмелившегося оскорбить его дочь хотя бы нескромным взглядом.
А этот тип имел наглость ее поцеловать! У нее перехватило дыхание, когда она вспомнила о волшебном поцелуе. Это было так непривычно и в то же время приятно… В эти минуты он был совсем другим: теплее, мягче.