Пробуждение Оливии
Мама наливает кофе и болтает с Питером, пока я оцениваю ситуацию. Я только что поцеловал девушку, которую тренирую, в то время как мой начальник был у нас дома. Меня не волновало, что это было неправильно по тысяче причин и не могло нас никуда привести или что-либо значить; не волновало, что это лишь создаст еще больше проблем, которые придется решать, и больше воспоминаний, которые придется забыть. Мне просто было все равно. Я хотел ее и на секунду, перед тем как окончательно пришел в себя, планировал овладеть ею прямо там, у стены конюшни, в нескольких метрах от моего брата.
И я по-прежнему хочу этого, так же сильно, как и тогда.
Мама спрашивает, скоро ли вернутся Брендан и Оливия. Мой взгляд перемещается к ней лишь на секунду, пока я пытаюсь скрыть свои мысли. Я понятия не имею: насколько знаю, Оливия может вообще не вернуться.
– Не уверен.
Мама медлит всего мгновение, обдумывая мой ответ, а затем снова поворачивается к Питеру. Похоже, у этих двоих бесконечный поток тем для разговора, причем я даже не подозревал, что у них столько общего. Оказывается, Питер состоит в том же книжном клубе, что и она (а я еще считал, что это исключительно женское хобби), и их общая подруга Тина, по-видимому, чересчур увлекается алкоголем и подозревает, что у ее мужа роман. Наверное, мне не стоило удивляться, что у моей мамы есть другие занятия и интересы, не связанные с нами или с фермой… Просто так странно осознавать, что эта сторона ее жизни пересекается с жизнью моего босса. Мне это не особенно нравится, но сейчас, когда я на грани срыва, это весьма кстати.
Спустя несколько минут Брендан и Оливия возвращаются. По идее, я должен переживать о том, что они скажут, или о том, как мама рассердится, когда узнает, что я врезал брату, – но, честно говоря, прямо сейчас я могу лишь смотреть на Оливию. С растрепанными волосами и припухшими от поцелуев губами она выглядит еще красивее. Не могу поверить, что я это сделал… И не могу поверить, что остановился.
– Боже мой, Брендан! – восклицает мать. – Что с твоим лицом?
Он пожимает плечами, бросая быстрый взгляд на меня:
– На меня грабли упали. Все в порядке: наверное, просто нужно быть осторожнее с тем, что мне не принадлежит.
Оливия даже не смотрит на меня, и я задаюсь вопросом, что это означает. Может быть, она злится за то, что я вот так резко ушел. Или, может, злится за то, что я вообще ее поцеловал, хотя в это трудно поверить. То, как все ее тело выгибалось навстречу моему, и тот ее резкий вдох, когда мои губы переместились к ее шее, – все это указывало на то, что наши желания совпадали.
Настает очередь пирога. Как ни странно, нам удается пережить десерт без того, чтобы я на кого-то не набросился или не нарушил правила Национальной ассоциации студенческого спорта.
– Я еду домой, – сообщаю я, как только мы заканчиваем убирать со стола, и бросаю быстрый взгляд на маму и Оливию, чтобы пресечь любые возражения.
Мы с Питером одновременно направляемся к нашим машинам.
– Уилл… – начинает он, а затем замолкает. В конце концов он качает головой и кладет руку мне на плечо. – Ты вырос прекрасным человеком. Я знаю, что могу тебе доверять.
Надо же, а я-то думал, что хуже мне уже не станет.
Я возвращаюсь на ферму поздно ночью, когда все наверняка спят, и с первыми лучами солнца меня снова нет. Да, я ее избегаю, и непохоже, чтобы у меня был выбор. Сейчас я чувствую, словно некая дверь, которую я наглухо запирал все это время, распахнулась настежь и только и ждет, когда Оливия в нее войдет.
Приезжает механик, чтобы починить комбайн. Всю дорогу до поля он рассказывает мне какую-то историю о сепараторе для зерна, а у меня в голове звучит тихий стон Оливии, зародившийся где-то глубоко в ее груди, когда она отвечала на мой поцелуй, и я вспоминаю, каково было гладить ее бедра…
Я избегаю ее, так как понимаю, что слаб. Хуже всего – я хочу, чтобы она взяла инициативу в свои руки, не обращала внимания на все мои возражения и тем самым сняла с меня ответственность. Вот только, если, конечно, она меня не свяжет – что я теперь неизбежно буду представлять позднее, – все целиком и полностью зависит от меня. И я не могу так поступить ни с ней, ни с Питером.
Через какое-то время ко мне подъезжает мама на гольф-каре и приносит мне ланч.
– Тебя так долго не было, я уж и не знала, собираешься ли ты возвращаться.
– Здесь много работы. – Я пожимаю плечами.
– Здесь почти нет работы, которая не могла бы подождать… Так ты не хочешь мне рассказать, за что ты ударил своего брата и почему целый день от всех прячешься?
Мне стоило догадаться, что она ни за что не поверит истории Брендана о нападении граблей. Я запускаю пальцы в свои волосы и с тяжелым вздохом провожу по ним рукой.
– Он поцеловал Оливию, – отвечаю я. – Он сказал, что просто пытался прикрыть меня перед Джессикой, но ему необязательно было так увлекаться.
Мама качает головой, глядя на меня:
– Уилл, ты так влюблен в эту девушку, что уже не можешь рассуждать здраво. Нужно что-то менять, иначе события очень быстро примут нежелательный оборот.
Тут я срываюсь. «Нужно что-то менять»… Мне так надоело это слышать!
– Что я вообще могу изменить, мам? Я не могу уволиться: мы не можем себе этого позволить. Наверное, я мог бы выбить для нее стипендию в другом вузе… Теперь, когда у нее появилось несколько побед, вероятно, я мог бы даже устроить ее в вуз первого дивизиона, но я не собираюсь вот так ее выдергивать с места, когда ей осталось доучиться всего три семестра. К тому же я даже представить не могу, как отпускаю ее в другой город, где ее некому будет остановить…
– Что, если Питер попробует подыскать тебе другую должность в УВК?
– Мне все равно нельзя будет встречаться с ней. И в любом случае все это бессмысленно: она уедет после выпуска, а я нет.
Мама склоняет голову набок и прикусывает щеку.
– Я бы не стала так сразу отчаиваться, – тихо говорит она. – Такие вещи имеют свойство разрешаться сами собой, когда это действительно нужно.
– Для меня уже давно ничто не разрешается само собой, мам. – Она, как никто другой, должна понимать, что в нашей ситуации нет места оптимизму. – И я не вижу особого смысла надеяться, что это волшебным образом изменится.
– Хорошо, давай побеспокоимся об этом позже. А пока возвращайся домой и свози Оливию полазать: она надрывается в попытке хоть чем-то себя занять, и пора это прекратить.
– Мне казалось, она была занята тем, что развлекалась с Бренданом, – едко отвечаю я.
– Твой брат любит тебя. Знаю, у него странный способ это демонстрировать, но я думаю, что он пытается тебе помочь.
Оливия в ярости. Она даже не смотрит на меня, когда я к ней подхожу, и напряженность ее позы говорит о том, что она делает это намеренно. Она опять со мной настороже, как было в самом начале, когда она только приехала; словно только и ждет, что ей причинят боль. Мне это ужасно не нравится, но и исправить я ничего не могу.
– Поехали лазать, – предлагаю я.
Она предпочла бы и дальше на меня злиться, но, очевидно, заняться скалолазанием хочет сильнее: я вижу по ее лицу, когда она неохотно уступает этому желанию.
По дороге на гору мы почти не разговариваем. Может быть, она ждет, что я сам начну разговор и объяснюсь. Или, может, истина настолько очевидна, что нам обоим нет нужды это озвучивать вслух.
На шоссе, когда мы поворачиваем налево, она наконец поднимает на меня взгляд.
– Обычно мы едем в другую сторону.
– Верно. Я думаю, ты уже готова к подъему посерьезнее.
