Чужая (СИ)

— Да ты издеваешься, — выдыхаю я едва слышно. 
Но у кого-то слишком чуткий слух. Музыкант же... 
Громов резко замолкает, обрывая и мелодию и, нахмурившись, смотрит себе за плечо. 
— Дверь была открыта! — спишу я оправдаться. — Прости, что помешала. Я не назло. 
— Что-то новенькое, — отвернувшись, глухо бросает он и закрывает крышку пианино. 
— Нет-нет! — быстро прохожу я к инструменту и открываю крышку. — Продолжай играть. Я уйду. 
— Спасибо, — хмыкнув, снова опускает он крышку. — Наигрался. 
Никита поднимается с места и разворачивается к выходу. На лице при этом маска полного равнодушия. Но в красивых глазах промелькнуло подобие огня. Наверное, я последняя из тех, кем он предпочёл бы быть застигнутым врасплох. 
— Ник... 
Я не представляю, что хочу сказать... Не представляю, что со мной происходит... Но оставлять между нами всё как есть не хочется. Вот как, прикажете, мне на него злиться после того, что я сейчас увидела и испытала? 
Внутренние изменения требуют и внешних. 
Никита останавливается и медленно разворачивается обратно. Поднимает брови и ждёт. Я закусываю нижнюю губу, делаю шаг ближе к нему, но смотрю при этом куда угодно, только не в его глаза. 
— Я хотела... хотела извиниться... И сказать... сказать спасибо. За лес. Вот. 
Никита молчит. Как по мне, слишком долго. Я не выдерживаю и поднимаю на него глаза. Он хмурится, словно решает какую-то задачку, а затем тоже делает резкий шаг ко мне. Сужает глаза и спрашивает тихо: 
— Ты правда думаешь, что я не узнал твои веснушки или глаза? Не узнал твой голос или смех? Правда наивно полагаешь, что за эти дни я не постарался узнать побольше о Эльвире Королёвой? Если так, то зря. Поэтому, пожалуй, уточню. — Пока я нахожусь в состоянии шока, он склоняется ещё ближе и выдыхает у моего лица: — Кто. Ты. Такая? 
Вот чёрт.
  
Глава 10. Ева
 
Два месяца назад... 
Я не представляю, что делать. В груди занозой сидит тревога. Мне страшно. Так, как никогда не было прежде... 
Захожу в пропахнувшую алкоголем квартиру и морщусь. Ненавижу это место. Здесь не осталось ничего, что напоминало бы о хороших временах. О любимой маме, её добрых глазах и тёплых руках. Отец очень постарался уничтожить всё. Ненавижу его! 
Врываюсь на кухню, задевая ногой у порога пустые бутылки. Они падают и гремят по грязному полу. Этот алкаш отдирает свою рожу от жирной столешницы и что-то бурчит. Потревожили его, видите ли! 
Подхватываю со стола бутылку, на дне которой плещется жидкость ещё на пару рюмок, и со всей силы запускаю её в стену. Звон разбитого стекла режет слух, сильнее взвинчивая злость внутри. Я нависаю над отцом, который ещё не успел осознать случившегося, и ору: 
— Ты!.. Нормально тебе отдыхается, когда твой сын лежит в больнице? А? Ему нужны лекарства, понимаешь ты, нет, пьяная свинья?! 
— Не ори, дура, — отмахивается он от меня. 
— У него пневмония! Ты хоть понимаешь, что он может умереть?! 
— Пшла вон! — бьёт он ладонью о хлипкую столешницу, отчего на ней подскакивает рюмка с пустой тарелкой. 
— Ну конечно, тебе плевать, — выплёвываю я с отвращением. — На один рот меньше, красота же! Урод. 
Напоследок я пинаю попавшуюся под ногу бутылку и спешу свалить из этой квартиры. 
Врачи не пустили меня к Ромке, просто равнодушно сообщили, что ему требуются дорогие лекарства, на которые у муниципальной больницы просто-напросто нет средств. И в наших же интересах их предоставить как можно скорее. Конечно, они не виноваты, но бесят не меньше, чем пьяная рожа человека, которого я должна называть отцом. 
На улице недавно шёл дождь, и я топаю по лужам, не разбирая дороги. Что делать? Где, чёрт, достать денег? Они нужны мне как воздух. 
Так, в тревожных размышлениях, я не замечаю, как добираюсь до Заброшки. Никого из друзей пока нет, потому я падаю на старый диван и принимаюсь ждать. 
Первым приходит Лёха, смотрит на меня понимающе и не спешит задавать вопросы. Просто садится рядом, прикуривает сигарету и ждёт вместе со мной. 
 
А когда появляются Валерка с Кириллом, я поднимаюсь на ноги и спрашиваю: 
— Вы всё ещё намерены совершить ту глупость, из-за которой мы разругались? 
— Опять нотации? — кривится Вал, подхватывая сигарету из пачки, которую ему протягивает Лёха. 
— Нет. Я иду с вами. 
Киря присвистывает, Лёха опять понимающе кивает, а Вал начинает ржать и обнимает меня за плечи, выпуская дым изо рта в пространство: 
— Наша девочка! Кстати, это случится сегодня. 
Чудесно! 
В нашем районе мажоры — явление нечастое. Даже удивительное и весьма подозрительное. А этот золотой мальчик, плюс ко всему, зачастил сюда как по часам. Внимание на него обратил Кирилл, проживающий в то время у деда, потому что его отец в который раз выгнал его из дома. За драку в школе. Мажор приезжал к общаге, в которой по большей части обитают алкаши и наркоманы, каждые пять дней поздними вечерами. Словно втайне встречался с кем-то. Из такси всегда высаживался у мусорных баков, с торца дома, обходил его и скрывался в темноте одного из подъездов, чтобы выйти минут через десять, снова вызвать такси и уехать. 
У мусорных баков мои парни и планировали его подкараулить. Теперь и я вместе с ними. 
Нет, мои друзья не являлись заядлыми грабителями. Максимум шоколадка или пачка жевательной резинки, ловко уложенная в карман при подходе на кассу. Просто впереди выпускной, а от мажора точно не убудет. Я не одобряла такой подход, разумеется. Поругалась даже с ними. Но теперь... Теперь не до моральных принципов. Впрочем, как и терзаний по поводу того, что я всё же на это пойду. 
— Как Ромка? — тихо спрашивает Лёха, пока мы ждём заветное такси, прячась за вонючими баками. 
— А ты как думаешь, если я сейчас здесь? 
— Всё настолько плохо? 
— Нужны дорогие лекарства, чтобы ему помочь, — киваю я, натягивая на лицо платок. Кажется, я слышу шелест шин по асфальту. — Едет. 
— Удачи нам, братва, — усмехается Вал. — Приготовитесь. 
На нём, кстати, маска клоуна. Остальные, как и я, обошлись платками. Плюс нам на руку играла темнота позднего вечера. 
Машина такси тормозит, и ещё через минуту хлопает её дверца. Она тут же едет дальше по дороге, а мы выбираемся из-за мусорных баков. 
Кирилл свистит в спину брюнета в модной кожаной куртке, а Вал его окликает: 
— Эй, мажорчик, есть разговор! 
Парень смотрит себе за плечо, усмехается и останавливается у стены, очень удачно для нас. Мы обступаем его полукругом, и я не вижу в красивом лице напротив ни грамма страха. Смелый и богатый — какая неожиданность. 
Или просто высокомерный? 
— Надо же, местные клоуны, — снова усмехается брюнет. 
Просто высокомерный. 
— Давай сюда свой телефон и кошелёк, — требует Вал, протягивая к нему руку. 
— Кошелёк? Ты из какой дыры вылез? 
— Базаришь много, — делает Вал шаг к нему. — Если не заметил, мы тебя тут не слушать собрались. 
Киря ржёт, я тоже усмехаюсь, и в этот момент мажор неожиданно замахивается и бьёт Валерку в живот. Парни тут же бросаются к нему и припирают его к стене, а я достаю из кармана пистолет. Подхожу ближе и подставляю дуло к лицу бойкого парня: 
— Спокойно. Просто отдай то, что просят, и никто не пострадает. 
Брюнет впивается в мои глаза своими нереальными. Насыщенно-серый цвет радужки с чёрной окантовкой. Его знакомые девочки наверняка сходит по ним с ума... 
— Ты не выстрелишь. 
— Почему нет? В ногу или в руку вполне смогу, — усмехаюсь я. 
Тут к нам подоспевает Вал и тоже бьёт брюнета в живот: 
— Падла! 
— Тише ты, — отталкивает его Лёха. — Всё, успокойся. Она держит его на прицеле. 
Брюнет кривится от боли, в глазах горит ярость, он снова дергается в руках парней, а я снова подставляю к его лицу пистолет. 
— Обыскивайте его, чего с ним возиться? — командует Киря и сам же начинает шарить рукой по его карманам. — Ого! Налик! А говорил, что не из дыры.