"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
— Подождите. Я передам управляющей.
Управляющая аптекой, немолодая энергичная брюнетка с ярко накрашенными губами, сидела в своем кабинете за составлением какого-то отчета.
— Евгения Васильевна, вот… Новая кассирша пришла, — сказала рецептар, передавая бумажку. — Дистрофик. В чем только душа держится..
Пока Евгения Васильевна читала направление, в кабинет вошел Шарковский, работающий в аптеке много лет дефектаром.
— Ну что ж, будем нормально работать. В две смены, — проговорила Евгения Васильевна, пододвигая к себе телефон. — Сейчас я выясню.
— Людей надо брать не с улицы, — заметил Шарковский. — Принять на работу просто, а вот как потом избавляться?
Управляющая давно привыкла и не придавала особого значения стариковскому ворчанью. Набрав номер Аптекоуправления, она попросила к телефону начальника отдела кадров.
— Сергей Семеныч! В чем дело? Вы мне прислали кассиршу?
— Да, да. Прекрасный работник, со стажем, фронтовик.
— Мы же условились о фармацевтах.
— Будут и фармацевты. Закроем аптеку имени Урицкого и перебросим к вам работников.
— Вместе с планом?
— А при чем тут план?
— В этом году плана мы не выполним. Кто будет отвечать?
— Евгения Васильевна… Вы же знаете мою точку зрения. Если вы не выполните план, в этом нет ничего плохого. Люди мало болеют, не покупают лекарств…
— Вам это говорить просто… Вы философ. А мне планом все время глаза колют. До конца года полтора месяца. В Ленинграде нет эпидемий, а я виновата, что не выполняется план. У меня все на дефекте: парфюмерия, витамины, патентика…
— Дадим. Все дадим! Вчера об этом был разговор на совещании.
— Ну, хорошо. Но пожалуйста, не забывайте, что у меня нет второго дефектара. Роману Борисовичу трудно.
— Всем трудно, Евгения Васильевна.
— Да, но у него все-таки возраст…
Рецептар с усмешкой покосилась на Шарковского и нагнулась к управляющей.
— Роман Борисович на возраст не жалуется, Евгения Васильевна, — тихо сказала она. — Он жалуется на время…
Новую кассиршу звали Валей Калмыковой. Несмотря на свой, как говорила рецептар, «дистрофический вид» и молодые годы, она оказалась опытным, исполнительным работником и хорошим, жизнерадостным человеком. Не прошло и недели, как Валя завоевала любовь и уважение всего маленького коллектива аптеки. А уважать ее было за что. С первых дней войны она ушла на фронт с народным ополчением, получила серьезное ранение под Пулковом и всю страшную зиму боролась со смертью в госпитале. Выжила, поправилась и снова вернулась на фронт. Второе ранение было хотя и менее опасно для жизни, но лишило ее возможности нормально ходить. И вот она на «гражданке».
— Мало прожито, а много пережито, — говорила со вздохом пожилая санитарка Аннушка, слушая рассказ о каком-нибудь случае из фронтовых воспоминаний.
Валя любила рассказывать. Она приходила на работу задолго до начала своей смены и сидела в ассистентской или в небольшой теплой комнатке рядом с кухней, где собирались все свободные от работы сотрудники, а иногда оставалась ночевать в аптеке, потому что ей незачем было торопиться домой. Вся семья Вали — мать, отец, два младших брата — эвакуирована вместе с заводом на Урал.
— Милый мой «дистрофик»! Знаете что? Пойдемте-ка сегодня ко мне, — пригласила ее уже на третий день работы рецептар. — Нет, верно! Муж мой очень хотел с вами познакомиться. Он ужасно любит слушать всякие истории про войну. Поужинаем, поболтаем, а утром вместе на работу.
Валя охотно приняла приглашение от этой суровой, неприветливой на вид женщины и не пожалела. Она провела приятный вечер и в лице Ольги Михайловны, как звали рецептара, нашла себе солидную покровительницу.
Затем ее пригласила к себе в гости контролер, потом одна из фасовщиц и наконец сама Евгения Васильевна.
Через неделю Валя имела обширное представление о жизни всех работников аптеки. И только Шарковский относился к Вале безразлично. Казалось, что этот ворчливый, суетливый старик ничем, кроме своего склада, не интересовался.
— А ты знаешь, мне его немного жалко, — сказала Валя как-то фасовщице, с которой успела подружиться. — Он ведь одинокий, бедняжка…
— А ну его! Сухой и черствый, — ответила с раздражением девушка. — Только о себе и думает. Я-то здесь недавно, а вот Аннушка мне говорила, что он дефицитными лекарствами спекулирует. В сорок первом году все менял: бактериофаг, витамины, глюкозу… Знаешь, сколько тогда это стоило! К нему и сейчас еще клиенты за лекарствами по блату приходят.
— Неужели? Это же опасно. Если попадется… Сейчас очень строго судят.
— А как он попадется? Не-ет! Он такой хитрый, опытный…
Фасовщица знала о спекуляции Шарковского со слов Аннушки, и поэтому расспрашивать ее о подробностях не стоило. Лучше поговорить с санитаркой. Старуха работала в аптеке давно, и все это происходило на ее глазах. Было ясно, что спекуляция лекарствами — только повод, предлог… Хотя не исключена и спекуляция.
Валя работала в контрразведке больше года и не первый раз встречалась с таким явлением. Там, где уголовщина — воровство, хищения, мародерство, — там может быть и предательство. Падение человека происходит не сразу. Начинается часто с пьянства, с мелкого воровства, а кончается изменой Родине. С идейными врагами Валя еще не встречалась и даже не представляла, какие идеи могут вдохновлять людей на такую рискованную судьбу.
Однако Иван Васильевич не случайно предупреждал ее о том, что Шарковский, по-видимому, враг идейный.
Пришло время сменить старую кассиршу. Забравшись в свою будочку-кассу, поставленную возле окна, Валя накинула на плечи пальто, отодвинула счеты и оглянулась. На улице еще было светло. Стекло чистое. Аннушка, по ее просьбе, каждое утро протирала это единственное окно, чтобы в минуты безделья можно было читать или наблюдать за тем, что делается на проспекте. Не завтра — послезавтра должен приехать Мальцев, и нужно быть все время начеку. Но дело не только в Мальцеве.
Два дня тому назад, утром, зашла женщина и попросила вызвать Шарковского. Покупателей в аптеке не было, и поэтому «ручница» не пошла за ним, а просто крикнула во весь голос:
— Шура! Крикните там Романа Борисовича. К нему пришли.
Валя достала большой носовой платок, вытерла им лоб и повесила на спинку своего стула.
Шарковский встретил женщину как старую знакомую, отвел в конец аптеки и о чем-то долго с ней шептался. Затем он принес бутылочку и вручил посетительнице.
Когда женщина, простившись с Шарковским, направилась к выходу, Валя спрятала платок в карман и посмотрела в окно. Сигнал был принят. На противоположной стороне, возле остановившейся на набережной машины, она увидела Трифонова.
Сегодня все произошло несколько иначе. В аптеке были покупатели, когда вошел мужчина в очках. Он подошел к рецептару и, облокотившись о прилавок, стал ждать. Неизвестно почему, но этот человек показался Вале подозрительным, и она заволновалась. Одет он был обыкновенно, как одевались многие ленинградцы, в старенькое пальто, на ногах грубые сапоги, на голове шапка, но не ушанка, а финка. Через плечо повешен и сдвинут за спину противогаз. На груди приколот «светлячок».
Ольга Михайловна закончила писать и, как всегда, хлопнула по столу пресс-папье.
— Три двадцать семь, — сказала она ожидавшей женщине. — Ну что вы стоите? Я сказала, платите в кассу три двадцать семь. Лекарство будет готово через два часа.
Женщина направилась к кассе, а Ольга Михайловна притянула руку за очередным рецептом. Мужчина приложил руку к шапке и чуть наклонился вперед. Валя не слышала его слов, но была уверена, что он попросил вызвать Шарковского, и не ошиблась. Ольга Михайловна медленно сползла со своего стула и заковыляла в ассистентскую.
Занятая покупательницей, Валя пропустила момент, когда Шарковский вышел к прилавку. Она увидела его уже здоровающимся с мужчиной. Торопливо вытащив платок, Валя повесила его на спинку стула. Это был сигнал о том, что в аптеку пришел человек и вызвал Шарковского. Платок нужно было снять в тот момент, когда человек выйдет на улицу.