Если бы меня спросили (СИ)

— Согласен. Вадиму повезло, что девочки стали интересоваться им сами, это всё и изменило. Он не закончил жизнь самоубийством, как многие гении, не стал сумасшедшим учёным, озабоченным лишь наукой — адаптировался, научился скрывать свои способности, по крайней мере, не выпячивать, не стал ими одержим. Хотя до сих пор частенько умничает, занудствует и высокомерит. 
— В общем, его спасли девчонки, — улыбнулась Ирка. — Но у вас с сыном всё расстроилось окончательно, когда в вашей жизни появилась другая женщина?
Борис Викторович посмотрел на часы.
— И сколько ещё мы будем здесь сидеть?
Говорить о «другой женщине» ему словно не хотелось.
— Видимо, пока не дадут свет, — пожала плечами Ирка.
— Видимо, — сполз по сиденью вниз Воскресенский, достав ногами до Иркиного диванчика.
На его лицо вернулось усталое, измученное выражение.
— Будете? — достала она из висящей через плечо сумки шоколадный батончик.
— А воды у тебя, случайно, нет?
— Конечно, есть, — достала полулитровую пластиковую бутылку. — В неё можно будет, если что, и пописать.
— Надеюсь, до этого не дойдёт. Иначе эта чёртова аттракционная компания получит такой иск, что продаст своё чёртово колесо, чтобы расплатиться. 
— Страшные вы люди, адвокаты, — улыбнулась Ирка.
— Сам себя боюсь, — улыбнулся Воскресенский. Выпил залпом половину воды, вытер ладонью губы, совсем как Вадим. Закрутил крышечку, подал бутылку. — Считаешь, она мне не подходит? — неожиданно спросил он, имея в виду Ольгу Александровну.
  
31
 
31
— О, не мне судить, — благоразумно подняла Ирка руки, словно защищаясь.
— Скажи, скажи, — усмехнулся Воскресенский. — Её ведь все ненавидят. Большинство считает, что она меня околдовала. Меня даже собственный сын презирает за связь с ней, так что вряд ли ты меня чем-то оскорбишь или расстроишь.
Да, Ирка тоже не понимала, как такой умный, сильный, интересный мужик мог выбрать в жёны такую пустышку — вздорную, склочную, злую бабу, да ещё позволял ей вить из себя верёвки. Но здравый смысл подсказывал: не всё, что думаешь, следует говорить, даже если просят.
— У меня недостаточно информации, чтобы делать выводы, Борис Викторович, — пожала она плечами. — Пока всё, что я видела: она красивая и она сука. А всё, что слышала — не в её пользу. Она врёт, манипулирует, держит в страхе половину вашего офиса. Она вбила между вами с Вадимом клин и умело расширяет эту пропасть. Это не делает ей чести, но вряд ли она стремится к тому, чтобы её все любили, главное — как относитесь к ней вы. А вы на ней женились, вместе почти десять лет, и, кажется, вас всё устраивает. Так, может, она всё делает правильно?
— Да, любовь — чувство иррациональное, и оно заставляет нас совершать глупости, за которые потом приходится очень дорого платить, — кивнул Воскресенский.
Ирка подумала, что, говоря о любви, он имел в виду ту единственную женщину, что любит до сих пор — маму Вадима, а вовсе не свою нынешнюю жену, но как знать.
— Я тут позволю себе поспорить, — ответила она. — Главное ведь не цена, главное — жалеем ли мы об этих глупостях. И если не жалеем, то какая разница, что мы потеряли, важнее — что приобрели. 
— Обычно ты более цинична и язвительна, — усмехнулся он. — Расстроена, что Вадим улетел? Скучаешь?
— Очень. Хотите об этом поговорить? — улыбнулась она.
— Нет, не хочу. Он не вернётся, Ир, — покачал головой Борис Викторович. — Придумает тысячи причин, найдёт сотни отговорок, и все они будут казаться тебе убедительными, но в итоге ты будешь винить себя, гадать, что сделала не так, а факт останется фактом — он не вернётся.
— Поспорим?
— Хм… — оживился Воскресенский. — На что?
— На то, чего вы хотите больше всего, конечно.
— Ты не можешь вернуть мою жену, — хмыкнул он.
— Но я могу найти то, что вы ищете. И найду. По крайней мере, постараюсь. И если он не вернётся, сделаю это безвозмездно. Но если вернётся, и не просто так по делам, а ради меня… будете должны.
 
— Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах я бы не поставил на своего сына, даже в той области, где он разбирается лучше всех, а уж уповать на его верность данному слову, я бы не стал даже под наркотой. 
— Ну, дело ваше. При других условиях я даже задницу не подниму.
— Вот ты… — покачал он головой.
— Да, я такая. Я тоже красивая сука и тоже знаю, чего хочу.
— И чего же ты хочешь?
— Чтобы вы хоть раз поверили в своего сына.
— Господи, да вы знакомы… сколько? Две недели? — взмахнул руками Воскресенский. — И ты уже в нём не сомневаешься?
— Ну кто-то же должен в него верить. У каждого человека должен быть такой человек. Так пусть у него буду я. В конце концов, вы ничего не теряете.
— Ты не представляешь, что я могу обрести, если у тебя всё получится.
— Ну тогда решать вам. Так что, по рукам?
— Погоди, погоди, а если он вернётся, и я окажусь не прав, что я буду тебе должен?
— Ну, вы знаете. Будете должны мне одно трудное дело, бесплатно.
— А если я проиграю?
— А если я ничего не найду?
— И почему ты не родилась на двадцать лет раньше? — покачал он головой. — Хрен ты была чей-то, Ирка. Только моей. И хрен я бы отдал тебя Вадиму, если…
Где-то внизу на улице что-то загудело. Кабинка вздрогнула. На потолке загорелся свет.
Чёрт, как не вовремя! 
— Ну слава богу! — выдохнул Воскресенский.
— Если бы, что? — уточнила Ирка, когда они поехали.
— Если бы он был не мой сын. С сыном я бы конкурировать не стал, что бы там ни говорили.
— Потому что детям всё самое лучшее? — улыбнулась она.
— Потому что он бы мне проиграл. Такие, как ты, случаются раз и на всю жизнь. Надо быть полным дебилом, чтобы этого не понять, — Воскресенский упёр локти в колени, поскрёб щетину на подбородке и уставился себе под ноги. — И он будет полным, если разобьёт тебе сердце.
— Так что мне искать? — спросила Ирка, когда они взяли курс к земле.
— Вадим этого не знает и знать не должен. И никто не должен, — предупредил он.
— О, в этом можете не сомневаться, — застегнула она куртку.
Воскресенский кивнул.
— В качестве ремарки. Я никогда не изменял своей жене. Особенно когда она болела. Никогда. То, что слышал Вадик, было не тем, о чём он подумал. Ольга видела, что он вернулся, что стоит, подслушивает у кабинета, и решила его смутить, начала стонать, скрипеть столом. Что это вовсе не безобидная шутка, я понял слишком поздно — он уже убежал, когда я открыл дверь. Это о фактах. А теперь к делу.
Он выпрямился. Застегнул пиджак на верхнюю пуговицу.
— Я обязан этой женщине тем, что моя жена прожила лишних три года. Ольга была донором костного мозга для неё. Мы очень долго искали донора, чудом нашли, с трудом уговорили приехать. И я согласился на все её требования, вплоть до смены гражданства. В том числе, что возьму её к себе на работу. Я согласился бы и на большее, на всё что угодно, лишь бы моя жена жила. Клянусь, на всё. И думал, что именно так и сделал. Чего я не ожидал, что она окажется хитрее и найдёт самое слабое место моей жены.
  
32
 
32
— Что же она ей пообещала? — внутренне сжалась Ирка, не ожидая ничего хорошего.
— Что выносит нашего ребёнка, — выдохнул Борис Викторович. — И жена отдала ей свои яйцеклетки, которые сдавала ещё до химиотерапии. Я узнал об этом накануне её смерти. Пытался оспорить права другой женщины на биологический материал жены. Но наши законы не совершенны: юридически это теперь её яйцеклетки. Ничего у меня не вышло.
— Так она беременна вашим с женой ре… — Ирка округлила глаза, но Воскресенский остановил её рукой, давая понять, что нужно дослушать.