Дикарь (СИ)

— Мы поженимся! — тишина, кажется, нервировала не только Винченцо. — Слышишь? Сегодня же! Я объявлю тебя моей женой! Перед богами и людьми! Вы все! Я приказываю радоваться.
Никто даже не улыбнулся.
А кто-то и вздохнул, судорожно, тяжко. Похоже, барона если и не любили, то всяко уважали. А на Дага смотрели с неодобрением.
Младшие братья его держались в стороне. Особенно один, которого Винченцо прежде не видел. Тот самый, ущербный.
Он и вправду был нехорош.
Выгнутая спина, перекошенная фигура. Рука на перевязи и вместе с тем удивительно красивое лицо. Черты тонкие полупрозрачные. Кожа белая. Волосы светлые, золотистые, перехвачены простою лентой. И одет паренек пусть и не в лохмотья, но всяко без излишней роскоши. Он стоял, опираясь на плечо младшего брата, и было видно, что даже это ему мучительно.
— Радуйтесь! — взвизгнул Даг.
— Они, несомненно, возрадуются, — сухо ответила госпожа Бригитта, возвращаясь в залу. В руках она несла весьма массивную шкатулку, украшенную резьбой. Серебряные накладки потемнели от времени, а красное дерево приобрело тот характерный выдержанный оттенок меди, который появляется после второй сотни лет использования. — Когда отдадут дань памяти моему дорогому мужу и вашему многоуважаемому отцу.
Голос не дрогнул.
А взгляд остановился на кривобоком мальчишке.
— Присядь, — неожиданно мягко произнесла баронесса.
— Уродам здесь не место! — рявкнул Даг. — Давай уже. Нынче же… и ты, и он, уберетесь отсюда! Ясно?
Шкатулка встала у ног мертвеца.
Бригитта осторожно провела ладонями по крышке её.
— Открывай! Нечего тянуть.
— Уймитесь, — в полголоса произнес Арвис. И положил руку на клинок.
— Ты тоже! Ты клялся в верности…
— Вашему отцу. Не вам. Госпожа?
— Сейчас. Он показал мне её. В ту ночь, когда родился наш сын. Он принес её. И позволил открыть. Он пролил мою кровь и сказал, что я буду свидетелем его воли. Помнишь, Арвис?
— Да, госпожа.
— Конечно. Он и тебя призвал. И еще троих. Как положено. Но троих больше нет. Странно, верно? Помнишь, Брена? Утонул. Он всегда отлично плавал, а тут взял и утонул. Вилли зарезали в придорожной таверне. В хорошей таверне. Хозяин её был родичем Вилли. И таверну держали они вместе. Он клялся, что не знал чужака, что тот был тихим и хотел наняться на службу. А Накс? Накса укусила змея. На болотах. Наступил на гадюку. Его даже привезли в замок, но наш маг сказал, что слишком поздно. Госпожа, неужели яд болотной гадюки настолько опасен?
Дракон.
Вот, что было на крышке шкатулки. Издалека, конечно, разглядеть сложно, но у Винченцо получилось. Жизнь научила обращать внимание и на такие мелочи.
Дракон был небольшим, с длинным змеиным телом, которое завивалось кольцами, и короткими лапами. Из раззявленной пасти вырывались языки пламени.
— Нет, отчего же. Многое, конечно, зависит от того, сколь здоров человек. Да и гадюка тоже бывает разной. Молодая или старая. Охотилась ли она до того. Сколько яда сохранила в железах своих. И сколько досталось человеку. Однако чтобы маг не сумел помочь… — Миара покачала головой. — От этого яда не умирают быстро. И если вашего человека доставили в замок дышащим, маг средней руки справился бы.
Арвис побледнел.
— Думаю, ты был бы следующим. И я. Или нет? Меня, возможно, оставили бы, — пальцы баронессы коснулись языков пламени, меняя их меж собой. Сложный узор, который вряд ли получится повторить вот так, без привычки. — Или нет? Он говорил, что эти камни способны на куда большее, чем принято считать. Что мы давно уже забыли об их сути. И силе. Посмотрим.
Крышка откинулась.
И баронесса бережно извлекла венец.
— Интересненько, — шепотом произнесла Миара. Винченцо согласился. Простой ободок, сделанный из лунного железа. Да металл стоит больше, чем этот замок. Один зубец. Один крупный камень.
Слеза неба?
Она. Но темно-красная, черная почти. И нет, не одна. Камень окружен другими, поменьше. Просто, отшлифованные гладко, они не бросались в глаза.
— Муж мой в тот день поклялся кровью и жизнью, что мой сын будет наследовать фьеф, — баронесса возложила венец на грудь мертвеца. И камень вспыхнул.
 
Погас.
И снова вспыхнул.
— Как настоящее сердце, — Миара глядела на него так жадно, что это выглядело вовсе неприличным. Хотя не она одна. Взгляды всех, собравшихся в зале, были прикованы к этому вот камню.
А он и вправду горит в ритме сердца.
Удар.
И снова. И подчиняет. Сложно отвести взгляд, зато так и тянет подойти, взять это сокровище, примерить.
А из шкатулки появился новый предмет. Он походил на яблоко, только вновь же из лунного серебра.
— Отец тебе не рассказывал об этом? — поинтересовалась Миара.
— Нет.
Яблоко охватывал пояс из камней. И на гладкой поверхности его черными нитями скользили то ли узоры, то ли руны. Или руны, вплетенные в узоры. Такие до боли знакомые руны.
— Это же… — Миара вовремя прикусывает язык.
И губу.
И вновь этот жадный взгляд. Похоже, она уже всерьез подумывает выйти замуж за этого придурка, лишь бы прикоснуться к чуду. И осуждать её Винченцо не рискнет. Он бы и сам многое отдал за шанс.
Яблоко касается холодных рук барона и один за другим на нем загораются камни. Снова красные. Яркие. Они тоже пульсируют, подчиняясь единому ритму.
— Теперь они знают, что мой муж оставил мир, — баронесса отступила. — Прошу. Бери, коль полагаешь, что именно ты наследуешь фьеф.
Даг сглотнул.
И сделал шаг. Шажок. Крохотный. Остановился. Оглянулся, будто ища поддержки.
— Ну же, — баронесса не скрывала издевки. — Или ты боишься, убийца?
— Я не убивал! — парень отряхнулся. — Я взял то, что мое по праву! Де Варрены всегда…
— Держали свое слово, — перебила госпожа Бригитта. — А еще умели сохранять свое. Ото всех.
Два шага.
И заминка на долю мгновенья. Рука у мальчишки дрожит, хотя он изо всех сил старается дрожь сдержать.
— Спорим, жив останется? — тихо произнесла Миара.
— И только?
Она пожала плечами, мол, это само по себе уже много. Наверное.
Вот пальцы коснулись венца. И Даг одернул руку. Смутился. Проворчал что-то, а что — не расслышать. Встал. Выпятил худосочную грудь. И взялся-таки. Камень на венце застыл на мгновенье. А Даг возложил древний и очень древний артефакт на голову.
Правда, тот оказался чуть великоват и съехал на бок, но это ведь такая мелочь. Он же, подхватив серебряное яблоко, повернулся к людям.
— Видите? — крикнул он и голос сорвался, сделался тонким и по-детскому звонким. — Я наследник! Я и только я!
— Все-таки неисправимый дурак, — покачала головой Миара.
— Ну?! Приветствуйте барона! На колени! Все на колени! — Даг топнул ногой и покачнулся. Вскинул руку, едва не ударив себя же державой, которую сжимал в пальцах. Скривился, словно от боли.
А по щеке его поползла алая дорожка.
По одной.
По другой. По лбу.
— Что это? — он смахнул кровь, и держава выпала из рук, грохнул на пол, заставив Винченцо поморщиться: негоже так обращаться с древними артефактами.
— Кровь, — спокойно ответила баронесса.
— К-кровь?
Он замер, уставившись на собственные руки. А на белоснежной котте одно за другим расцветали нарядные красные пятна.
— Моя?
— Твоя, — ласково ответила она и подошла. — Видишь ли, ты можешь скрыть что-то от меня или него.
Арвис, на которого указала баронесса, был хмур.
— От них тоже, сколь бы ни полагали они себя всемогущими. Но скрыть можно. Отговориться незнанием. Тем, что ты держался в стороне, и это все она. Так?
— Д-да.
— Твоя мать. Она приказала убить моего сына. И убила нашего мужа.
— Д-да.
— Видишь, как просто, — баронесса коснулась кончиками пальцев кровавой дорожки и поднесла их к носу. Вдохнула запах. Улыбнулась. — Но правда в том, что мой сын жив.
— Нет!
— Боги сберегли его. А ты… Арвис, закрой его. Когда мой сын и ваш господин вернется, он сам устроит суд.