Дикарь (СИ)

— В сторону, — крикнул Ирграм, и Верховный — умный он все-таки человек — отступил. Маг же склонился над пленником, глаза которого стремительно заплывали кровью. В этих глазах читался искренний ужас. — Смотри на меня…
Ирграм быстро сунул в рот человека стеклянный шарик и с силой надавил на нижнюю челюсть. Стекло хрустнула, и человек взвыл. Он дернулся было.
— Ты не умрешь, — строго сказал Ирграм. — Я запрещаю. Слушай меня. Я твой хозяин.
Из глаз покатились слезы, смешанные с кровью.
— Повтори.
— Ты мой хозяин.
— Чудесно. Спрашивайте. Теперь спрашивайте спокойно, — Ирграм отошел. Руки слегка подрагивали. На вопросительный взгляд Верховного он ответил. — Это «Проклятье подчинения». Сложная магия, которая сковывает разум.
Он вздохнул.
— Прошу прощения, но его разум уже, похоже, подвергался воздействию, схожему с тем, которое применил я. А заодно уж ему внушили мысль, что проще умереть, нежели рассказать то, что ему известно. Он и решил умереть.
— Желанием?
— Если работал хороший менталист, то это несложно. Нам повезло.
— В чем?
— Или менталист был не так хорош, или он все-таки не хотел умирать.
— Или и то, и другое, — Верховный кивнул.
— Возможно, что и так. Главное, он ныне готов исполнить мою волю. И рассказать все, что ему ведомо.
— Но?
— Он проживет неделю или две, не более того. Еще несколько дней, и сознание его начнет распадаться. Он забудет себя. Семью. Потом речь, постепенно превращаясь в животное. И остановить процесс будет не в моих силах. Но пока — он исполнит все, что я скажу.
Ирграм вытер пот со лба и произнес:
— Я не совсем понял, что он говорил, но мне показалось, вам важно будет узнать все.
Верховный коснулся тонкими пальцами губ.
— Что ж, маг, ты и вправду оказался полезен. И весьма умен. Но… нужно ли тебе и дальше оставаться здесь?
Ирграм подумал и ответил:
— Я бы предпочел не мучить свой разум грузом чужих тайн.
— Весьма умен, — повторил Верховный.
Михе повезло добыть пару толстых старых гадюк, что разомлели на солнце и утратили бдительность, а еще наткнуться на гнездо. Нести яйца было не в чем, поэтому Миха после недолгого раздумья сожрал их сам, решив, что с его подопечных и змеиного мяса хватит. Яйца похрустывали на зубах, и часть Михи почти уже бессознательно сдерживала тошноту.
Пообвыкся он к жизни на болотах.
Как бы то ни было, вернулся он к островку весьма довольным собой и почти — жизнью.
Старик не обманул. В ямке, выкопанной меж корней старой сосны, теплился огонек. Костер был махоньким, но жарким.
— Вижу, охота была удачной, — старик потер руки.
Облаченный в одну лишь набедренную повязку, он выглядел донельзя крепким, жилистым. Кожа его хранила следы многих шрамов, намекавших, что жизнь старик вел весьма бурную.
— Я это есть не буду! — Джер содрогнулся и отвернулся, но желудок его издал громкое урчание, показывая, что у него есть свое мнение относительно ужина.
— О, поверьте, змеиное мясо имеет весьма изысканный вкус. И у мешеков вовсе считается деликатесом. Позволите?
Миха молча вручил змей.
И сглотнул.
Одно дело есть сырое мясо, закусывая для разнообразия листьями и молодой хвоей, и совсем другое — жареное. Господи, да он жареного мяса не ел уже целую вечность.
— Чудесно, что вы не стали избавляться от голов.
Миха промолчал.
— Змеиный яд весьма полезен при ушибах. Он помогает разогнать кровь.
Старик протянул руку и Миха вновь же молча вручил ножик. Отвернулся. Почему-то смотреть, как кто-то разделывает несчастных гадюк, было неприятно. Поэтому он уставился на мальчишку. Следовало признать, что выглядел тот куда как лучше, чем прежде.
Все еще бледный. И тощий. Ребра вон торчат, и кожа на спине натянулась, обрисовывая каждый позвонок. На левом плече татуировка в виде какой-то птицы, то ли орла, то ли грифа, то ли еще кого, когтистого и с клювом. Под ней — вязь букв, но прочесть написанное не вышло.
Часть татуировки в виде ленты сползала на предплечье, дважды обвивая руку.
 
— Рана как?
— Иди ты, — пацаненок набычился, но дергаться, когда Миха перехватил ногу за щиколотку, не стал. — Я скажу папе, и тебя повесят.
— А деньги? — поинтересовался Миха во поддержание беседы.
— Заплатят. А потом повесят!
— Тогда зачем мне вести тебя домой?
— Ты слово дал!
— И ты тоже.
— Я барон!
— Пока нет, — заметил старик, насаживая кусочки мяса на палочки. Мяса получилось не так, чтобы много.
— Но стану им!
— Возможно.
Повязка отошла легко. Миха склонился, принюхиваясь к ране, но гнилью от неё не тянуло, да и выглядела она так, словно бы уже начала рубцеваться.
Хорошо.
Но завтра выйти все одно не получится. Пара дней придется провести здесь, пока рана более-менее не затянется, да и шкура мальчишки пестрела гематомами разной степени разложения. Определенно, не ходок. А нести его баронство на себе у Михи желания не было.
Он огляделся.
А где Ица? На полянке у костра мальчишки не было. И запаха его тоже не ощущалось. Дикарь заворчал.
— Где ребенок? — поинтересовался Миха, озираясь.
Не мог же он и вправду уйти.
— Простите, господин? — старик ловко проворачивал прутики. Мясо начало подрумяниваться, и тонкий нюх Михи уловил характерный аромат.
— Ребенок. Второй.
— Я не ребенок! — не преминул заметить Джеррайя, подтягивая к себе ногу. На рану он смотрел со странной смесью ужаса и брезгливости.
— А… полагаю, он решил сбежать.
— Отродье.
Легкая затрещина заставила баронета заткнуться.
— Но не стоит волноваться. Ошейник не даст ему покинуть хозяина. Весьма скоро он вернется.
— А если нет?
Старик пожал плечами.
— Или вернется, — баронет на всякий случай втянул голову в плечи. — Или сдохнет. Ну и хрен с ним!
— Вы снова не правы, господин, — старик вновь повернул палочки. — Если вспомните, то это создание обошлось вашему благородному отцу в сорок пять золотых медведей.
Он покачал голову, будто удивляясь непомерной цене.
— И утрата этих денег весьма огорчит господина барона.
На барона Михе было начхать.
А вот дикарь вновь очнулся. Детеныши не должны отходить от стаи.
Не должны.
Факт.
Но конкретно этот детеныш отошел. И что теперь делать? Не бросать же ребенка. Миха посмотрел на небо. То уже подернулось характерной синевой, стало быть, еще немного и стемнеет.
Вокруг болота.
И куда, спрашивается, он полез?
— Найду и выпорю, — проворчал Миха.
— Всенепременно, — старик согласился с немалою охотой. — Рабов следует воспитывать правильно, иначе они набирают в головы дурного. И беда может случится.
— Еще какая, — щека Михи дернулась.
И он отступил. Так проще. Нехорошо убивать людей, которых только что спас, даже если очень хочется.
  
Глава 26
 
След мальчишки Миха взял недалеко от лагеря. Дикарь склонился к земле и, втянув пряную смесь запахов, четко выделил один, нужный. Глаза сами отметили незначительные, казалось бы, детали.
Сломанная ветка.
Мхи продавленные. Сорванный и оброненный лист. Слабый отпечаток ноги на влажной земле. И совсем уж длинная полоса, протянувшаяся с берега к болоту. Как будто кто-то съехал.
— Ица, — Миха позвал в полголоса. Чуялось, что мальчишка где-то рядом, но запах болота был резким, перекрывающим прочие. — Ица, это я. Выходи.
Тишина.
И сумерки. Самое поганое время. Даже и ночью видно лучше, чем в этой сизой взвеси.
А если мальчишка на болото сунулся? Болота коварны. Один неверный шаг и искать будут уже археологи, но потом, лет этак через триста-четыреста.
— Ица, — Миха осторожно спустился. В этом месте берег поднимался. Когда-то здесь росло дерево, старое и массивное, может, сосна, может, и дуб. Главное, что от него остался белесый огрызок ствола, изрядно источенный, и корона корней, вывернутая ветром. Прямо под корнями в естественной пещере, возникшей под крышей их, и начиналось болото.