Торг с мертвецами, часть 2 (СИ)

Демос спокойно дождался, пока утихли трубы и ропот толпы, затем шагнул вперёд.
— Я здесь, потому что принял вызов брата Альбумуса на Божий суд, — громко и чисто, чеканя каждое слово, говорил он, шагая вдоль рядов сложенных дров. — Я здесь потому, что не хочу жертвовать жизнями мирных горожан, и без того пострадавших от мора. Я здесь потому, что представляю нашего императора Креспия и готов принять за него смерть, если Хранителю это будет угодно.
Брат Альбумус широко улыбнулся и вышел навстречу канцлеру, раскинув руки, как хозяин встречает долгожданного гостя.
— Я брат Альбумус. Человек, что слышит голос божий. Человек, кому открылась воля господня. Все наши беды и горести — есть наказание божье за то, что мы отклонились от служения богу, забыли о нём и его заповедях, но помнили лишь о своих удовольствиях. Я здесь потому, что готов умереть за истину, ибо она мне открылась.
— А я здесь потому, что идиот, — тихо проворчал Юн себе под нос. — Будь во мне меньше порядочности, давно бы бежал прочь.
— Братья Ордена Гнатия Смиренного из обители под Шуаноном приглашены, чтобы зафиксировать события Божьего суда, — объявил со стены герольд. — Добрые люди Миссолена, корона просит вас не мешать им и не отвлекать от работы!
Юн не удержался и нервно хихикнул: хорошо же устроились эти церковники — не тронут ни те ни другие. Впрочем, ещё неизвестно, чего они там понапишут, когда всё закончится. И сохранятся ли записи в истории, ибо история всегда пишется победителями, искажается ради удобства, коверкается из выгоды. Благое намерение — да будет ли толк?
— Готовы ли вы? — спросил старший монах, глядя на Альбумуса и Деватона.
Оба кивнули.
— Хорошо. Расходитесь по разным концам и ждите сигнала сходиться, когда костры запылают. Да явит Хранитель свою волю и смилуется над душами несчастных жителей столицы!
По команде старшего из Ордена запалили костры: монахи поочерёдно обходили каждый ряд поленьев, тщательно поджигая весь хворост. Часть дров оказалась сырой и сильно дымила, но через некоторое время пламя выровнялось, благо и ветра пока не было. Юн с оторопью взирал на узкий проход между двумя длинными кострами — в начале, со стороны дворца, стоял Демос, в конце, спиной к площади, молился под нудное пение Альбумус. Было во всём этом что-то неправильное, но в конечном итоге Юн согласился с канцлером: пусть лучше этот день унесёт жизни всего двоих, нежели город утонет в крови восстания. И всё же, по мнению мастера Юна, один Демос Деватон мог стоить и целого города.
— Готовьтесь сходиться! — крикнул брат из Шуанона.
Канцлер подозвал кого-то со стороны дворца — сквозь дым и дрожащее марево Юн увидел, что это был брат Ласий, передал тому свою вечную трость с серебряным набалдашником, снял все украшения и цепи, кроме маленького серебряного диска, по привычке тронул обритую голову и тут же отдёрнул руку — очевидно, забыл, что лишился волос. 
А затем развязал полы халата, снял и, закинув на плечо монаху, велел тому уходить.
Рядом с Юном заохали люди, и было отчего. Демос Деватон остался один на один с огнём — нагой, бледный, явивший изуродованное старым пожаром тело всему народу.
— В руки твои предаю себя, милостивый Хранитель, — проговорил Демос, едва не закашлявшись от дыма. — Нагим и одиноким я пришёл в этот мир, таким же готовлюсь его покинуть.
Брат Альбумус уважительно кивнул, но не шелохнулся.
— Рясу не сниму, — сказал он, шагнув к кострам. — В ней я прошёл весь свой путь, в ней услышал откровение божье. В ней и уйду, если Хранитель меня заберёт.
— Сходитесь! — крикнул монах из Шуанона и взмахнул руками.
Альбумус шагнул к огненной тропе. Его последователи затянули хвалебную песнь нестройным хором. Демос помедлил всего пару мгновений, опустил голову, закрыл глаза и, казалось, что-то прошептал. А затем выпрямился, расправил плечи и зашагал сквозь дым и огонь, не сводя глаз с еретика, только символ веры на его груди отражал пламя и бликовал на солнце. Так они и ступали — молча, медленно, каждый по шажку, сверля друг друга взглядами. Юн поймал себя на том, что от напряжения перестал дышать.
 
С запада поднялся ветер, и пламя костров разгорелось ещё сильнее.
— Хранитель, смилуйся!
— Блаженен день!
— Да явит Он волю свою! — галдела толпа. Юн заметил в глазах многих страх — видимо, только сейчас начали понимать, насколько всё серьёзно.
Время тянулось невыносимо медленно. Юн вставал на цыпочки и вертел головой, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь пламя, но жирный смоляной дым то и дело скрывал дуэлянтов. Он поднял голову и увидел Ихраза — энниец скрыл лицо за платком, а глаза отсюда было не разглядеть.
— Ну, как они там?
— Видишь что-нибудь?
Толпа роптала, вопрошала и всерьёз забеспокоилась. Гимны уже не допевались до конца, молитвы стали короче. 
А затем Юн услышал животный крик со стороны костров.
Толпа — зеваки и последователи еретика, бедняки и остатки знати — все кинулись ближе, едва не сбив Юна с ног. Стража выставила копья вперёд.
— Стоять! Ни шагу дальше, — ревел здоровенный детина в бельтерианском сюрко поверх доспехов.
— Мы хотим видеть!
— Стоять! Всё увидите. — Он выбросил копьё вперёд, и толпа шарахнулась назад. — Не давить! Не топтать! Во имя Хранителя!
Юн воспользовался моментом и подобрался правее, к кучке последователей Альбумуса, откуда было лучше видно происходящее. Со стороны костров кричали — неистово, мучительно, неестественно. Юн знал: так вопят от настоящей боли, невыносимой. Так вопят перед тем, как потерять сознание, потому что тело не справляется с болью. Так вопят, когда горят заживо.
Женщины из свиты Альбумуса заламывали руки, рвали на лоскуты одежды, царапали грязными ногтями лица — всё от мучительной неизвестности. Они то затягивали очередной гимн, то срывались на рыдания, то шептали молитвы — форменное безумие. Юн протиснулся сквозь человеческую массу подальше от них, и, наконец, увидел.
Ветер утих, огонь снова горел, протягивая свои смертоносные руки к небу.
Сквозь него, преодолев последний ряд пылающих поленьев, к людям вышел Демос Деватон. Невредимый, без единого волдыря — лишь на груди под раскалённым серебряным диском краснело пятно ожога.
Канцлер вышел к людям и раскинул руки в стороны.
— Воля Его явлена.
Он обратил взор на монахов из Шуанона. Старший молча кивнул Демосу, затем шепнул что-то на ухо своему брату, и тот помчался к краю площади — туда, где трудился над записями ещё один монах из Ордена Гнатия Смиренного.
— Брат Альбумус дошёл до конца? — громко спросил старший монах.
— Нет, — глухо ответили ему со стороны ворот.
Деватон развернулся и снова вошёл в пламя. Через несколько долгих мгновений он вышел, таща на себе уже переставшего вопить Альбумуса.
Ряса еретика сгорела дотла. Тело покраснело, волосы истлели, кожа местами обуглилась, лицо превратилось в распухшее нечто. Воняло жареным мясом.
— Ткань! Дайте ткань! — крикнул канцлер. 
Один из гвардейцев быстро стянул с себя зелёный с золотым плащ и постелил на землю. Демос бережно опустил еретика на него. Юн увидел в этом своеобразную иронию — брата Альбумуса заворачивали в цвета его противника.
— Боже! Он жив? Жив? — причитали в толпе.
К Альбумусу поспешили монахи.
— Дышит, — констатировал старший и поднял глаза на канцлера. — Но вряд ли выживет.
Деватон молча кивнул. Гвардейцы принялись тушить костры, снова поднялся дым. К канцлеру подбежал брат Ласий — помог одеться и подал трость. От трости Демос отказался и вышел к толпе.
— Добрые люди Миссолена! — обратился он и жестом велел солдатам опустить копья. — Хранитель явил свою волю и совершил чудо. Брат Альбумус, увы, не уцелел. Я был честен и обещал, что город достанется ему, если святой брат пройдёт испытание, но этого не случилось.
— Горелый лорд — правитель Миссолена! — крикнули в толпе.
— Чудо!
— Чудо свершилось!
Деватон вскинул руку, призывая к тишине. Толпа угомонилась и благоговейно умолкла. Лишь женщины из ближайшего окружения Альбумуса продолжали ползать вокруг своего раненого патрона, завывая молитвы и проклятия.