Сыновья

– Наконец я тебя разглядел, Сашок! Неужто за мукой дядя прислал?
– Не мука, а мука привела сюда, дядя Аким! Дознание хочу с тебя взять, как обещал в детстве. Врал ты тогда напропалую и деду Даниилу, и мне, и остальным кроме Петра Михайловича. Он давно знал, как всё должно было произойти.
Сотников достал часы:
– Давай сверим время!
Аким открыл крышку своих:
– На моих девятнадцать ноль-ноль!
– Не на твоих, а на Гавриловых! – поправил Сотников.
Александр Киприянович нажал кнопку, поднялась крышка и полился перезвон.
– На моих тоже ровно девятнадцать!
Аким, услышав мелодию, чуть встрепенулся. Провёл ладонью по лицу, пытаясь казаться равнодушным.
– Что, святые звоны страх нагоняют? Так вот, сегодня они играют по тебе! Хотя грешники должны уходить в ад без погребального звона.
Аким задрожал и протянул руку, будто хотел остановить мелодию.
– Не тронь! Ты и так обагрил их кровью моих родителей. Пусть дозвонят до конца. Это последний в твоей жизни перезвон. Прижми руку к столу. Надоела твоя дрожь! Постарел, дядя Аким! А лет десять назад был полон сил и здоровья. Твои руки крепко держали и нож, и топор, и верёвку, и вожжи. И сам крепко на ногах стоял. Кроме дяди Петра, никто сбить не мог. И то хозяину поддавался, смиренно подставлял скулы. А эти часы считали время и твоё, и моё. Сегодня оно совпало. Стрелки сошлись в балагане. Так узнаёшь часики, дядя Аким?
Аким безучастно смотрел на циферблат.
– Узнавать нечего, Александр Киприянович! И какого рожна привязался к старому человеку?
– Забыл! Зреньице водочкой посадил, в очках плохо видишь. А слух? Колокольцы-то слышал?
– Слышал! Я их здесь, в Минусинске, через день слышу. Церквей аж три! – Аким ответил равнодушно, будто не понимал, в чём дело.
– Наверное, к этим часам тогда не успел пообвыкнуть и при первом же случае избавился от них. Так?
Купец схватил приказчика за грудки, приподнял и с силой швырнул на штабель с мукой. По балагану поплыл стон. Аким приподнялся на локтях, вопросительно посмотрел на Сотникова:
– Убивать пришёл? Или кости решил переломать старику? Не стыдно над слабым издеваться? Большой грех.
Александр Киприянович ответил:
– Убьешь себя ты сам! Иуда, предавший своих хозяев. А библейский Искариот, выдав сына Господнего Понтию Пилату, удавился. Цена крови Иисуса стоила ему тридцать сребреников. А совесть сильнее и сильнее затягивала петельку на шее апостола. Он себя исказнил духом. И накинул веревочку на шею. А ты сколько рубликов получил за убийство? Как заценил твой грех Петр Михайлович?
Аким медленно поднялся и хотел юркнуть по мешкам под самую крышу. Сотников заметил порыв, поймал за ногу и сдёрнул вниз.
– Будешь бегать – ноги переломаю! – предупредил купец. Он плеснул Акиму водки:
– Выпей и расскажи, как вы учинили гибель отца и матери. А потом сядешь и напишешь подробно вот на этом листке. Если что утаишь, завтра окажешься у минусинского пристава. За тройное убийство тебя ждёт казнь.
Аким сидел белый, как мешок с мукой, и понимал: сегодня его никто не спасёт от кары. Руки дрожали и буквы неровно ложились на бумагу.
– Ничего не упусти, а то переписывать будешь. Начинай с дяди Петра. Он твой преступный духовник.
– А при чём твой дядя? – пытался обойти его Аким.
– Ты не знаешь? А кто приставал к моей матери? Кто хотел стать хозяином? Кому не давало покоя богатство моего отца? Отвечай, не ври! Мне Мария Николаевна многое поведала, – сказал Александр Киприянович. – Пиши, как стал Иудой!
Пот струился по лицу убийцы. На него накатил страх пятнадцатилетней давности. Сотников позволил расстегнуть ворот рубахи.
– Дак ты ещё и крест носишь? Иуда с крестом!
Он рванул за цепочку и крест оказался в ладони.
– О, да крест отцовский. Обобрал покойных до нитки! И не давил он тебе шею?
– Не давил. Бывшие хозяева снятся иногда!
– Эта цепь должна была тебя удавить. Но отец не мстил никогда, даже врагам.
Аким закончил писать. Сидел, размазывал пот кулаком. Купец пробежал написанное.
– Вроде ничего не упустил. Теперь поставь число сегодняшнее и распишись, а ниже несколько слов своему «духовнику» Петру Михайловичу. Напиши, как он тебя спроворил на преступление, узнав, что ты скрывающийся под чужим именем убийца.
 
Сотников вылил в стакан оставшуюся водку.
– Пей! Больше не придётся!
– Не хочу я пить! – закричал Аким и смахнул стакан на пол. – Спасите, убивают! – завопил он.
– А-а-а руками машешь, то я их свяжу!
Он достал из саквояжа верёвки. Завернул Акиму руки назад и одной связал. Вторую натёр мылом, перекинул через матицу и сделал удавку. Поставил на попа мешок с мукой, потом подвёл к нему Акима, накинул на шею верёвку и, подтянув её вверх, завязал узлом.
– Становись ногами на куль! – крикнул Сотников и подтолкнул.
Аким заорал благим матом. Купец сунул ему в рот свёрнутую трубочкой его толстую тетрадь. Поднял жертву и поставил на мешок, который покачивался под телом приказчика.
– Ты всегда метался между жизнью и смертью! Сколько жизней сгубил, но ни одной не подарил! Пришла ночь Страстного суда. Выстоишь до утра на куле, будем считать, что ты удачлив. Нет – настигнет кара Божья! Балаган я закрою. Утром наведаюсь. А теперь молись!
Уходя, Александр Киприянович сказал:
– Не мешало бы рядом поставить и дядю Петю!
С рассветом Сотников, озираясь, открыл мучной балаган. Опрокинутый мешок лежал на полу, а над ним висело тело Акима в расстёгнутой рубашке и казачьих шароварах с мокрой мотнёй.
***
Через две недели Александр Киприянович был в Потаповском. Думал проехать по рыболовецким артелям, посмотреть, как идёт рыба и не бедствуют ли рыбаки. Но пришла депеша от туруханского отдельного пристава «О проведении дознания по донесениям старост Карасинской и Хантайской самоедских управ Дуракова и Хвостова Иркутскому генерал-губернатору о бесчинствах и ростовщических действиях казака Александра Киприяновича Сотникова и о выселении его из Туруханского края».
Он успел съездить в Дудинское и зайти к Петру Михайловичу. Дядя сидел на крыльце и, покашливая, курил трубку.
– Слышал, болеешь, дядя Петя! Заскочил навестить. Мне грозит пятилетняя высылка из Енисейской губернии. Может, судьба сложится, что больше не свидимся.
– Тебе – ссылка, мне – могилка! – зло потягивал трубку Пётр Михайлович. – Слышал, много бед ты натворил в тундре. Все инородцы гудят. Опозорил ты наш род. Торговать тебя отец научил, а с людьми ладить – нет! Я давно тебе предсказал крах, а ты не слушал. На родного дядю руку поднял, не говоря уж об инородцах. Так что поделом, Александр Киприянович. Я своё отжил, а тебе ещё жить. Ты стал богатым, получив от отца большое наследство. А вот разум его не перенял.
– Не успел, дядя Петя! Ты мне с Акимом помешал, погубил моих родителей. Как у тебя рука поднялась на брата своего и на любимую женщину? Жадность тебя превратила в убийцу самых близких тебе людей! Ты и на свет появился, угробив мать. Не выдержала она при родах такого Каина.
Пётр Михайлович увидел спокойные глаза племянника и зло крикнул:
– Говори да не заговаривайся! Не вешай на меня грехи чужие. И своих хватает! Недолго осталось век вековать.
Он перекрестился и крепко затянулся табачным дымом. Закашлялся, плюнул в сторону собачьего катуха. И с сожалением, будто ища сочувствия, сказал:
– Чахотка привязалась. За горло берёт. Как Катерины лишился, не стало мне житья. Душит окаянная. Особенно по ночам. А отца с матерью лошади сгубили. Ты же помнишь, как рассказывал Аким.
– Помню! Нашёл я твоего Акима. Низко кланялся он тебе, а мне рассказал, как вы вдвоём стали убийцами.
– Нашёл кому верить! Он варнак с Енисейского тракта. Ему человека жизни лишить – раз плюнуть. Что ж он наплёл? Я его со службы выгоню.
– Выгонять, дядя Петя, некого. Он повесился в твоём мучном балагане.