Секретная командировка (СИ)

С другой-то стороны, имею ли я моральное право их осуждать? Сам-то чем лучше? Вон, веду целый отряд, чтобы наказать жителей села, выступивших против политики Советской власти. Понадобится – так и всю округу спалю.
А ведь поначалу казалось, что с отъездом петроградского отряда все успокоилось. И Капитолина, теперь уже ставшая Полиной, тоже поуспокоилась. Уже не так настойчиво напоминала, что можно пожениться и до конца гражданской войны (кстати, здесь ее никто не называл гражданской), забегала не часто, но не забывала – иногда притаскивала кашу, вареную картошку, прочие вкусности. Как-никак, сняли свежий урожай, стало полегче.
Капитолина – Полина (не могу привыкнуть к новому имени, но привыкну со временем), в ЗАГСе долго не проработала, чему я нимало не удивился. У девушки ярко выраженная авантюрная жилка и шило в одном месте. Не будь этого шила, полезла бы она выполнять задание ЧК, как же!
Теперь девушка увлеклась коммунистическим воспитанием женщин, их приобщением к общественно-полезному труду и вместе с Агриппиной Петровной Кравченко, избранной на партконференции Председателем губкома РКП(б), создала первый в губернии женсовет (его уже давно собираются создавать, но кадров не было), сама же его и возглавила. Смутно себе представляю, чем занимается женсовет, но сегодня вечером Полина пришла без гостинца, зато со здоровенным бланшем под глазом. И с какой-то радостью принялась рассказывать, как они с товарищем Кравченко ходили в Богородское (село в двух верстах от Череповца), агитировали женщин создать детский сад.
– Представь себе, Вовк, выступает Агриппина Петровна, – горячо рассказывала Полина. – Рассказывает о текущем моменте, о чехословацком фронте, об интервентах на Севере и о том, что надобно женщине не сидеть дома, а идти на работу, а для этого нужно создать ясли и детский сад… Да, а ты сам-то хоть знаешь, что такое детский сад? – поинтересовалась девушка, оторвавшись от увлекательного рассказа.
Я чуть не ляпнул, что дочку туда водил. Нечасто, с моей-то службой время не позволяло, но бывало. Не то два раза, не то целых три.
– Читал, что в Петрограде еще до революции такие садики были, – вспомнил я. – Женщина оставляла ребенка, а сама спокойно шла на работу, а за ребенком и присматривали, и кормили.
– Ну, Вовк, с тобой даже неинтересно, все-то ты знаешь!
Я не стал объяснять, что про первые детские садики прочитал, когда изучал материалы по организации «Собрания фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», созданному по инициативе Зубатова – того самого, кто ратовал за создания рабочих организаций, поставленных под контроль государства. Беда только, что контролеры оказывались не теми, на кого можно рассчитывать, а иначе не закончилось бы дело Кровавым воскресеньем.
– Так вот, выступает, значит, Агриппина Петровна, призывает женщин создавать детские садики, чтобы самим спокойно работать, а какая-то дура вылезает на сцену и орет: «Не отдавайте детишек в детские садики! Большевики наших детей отбирать будут!». Вот, ну не дура же есть?
– А ты чего? – заинтересовался я, догадываясь о дальнейшем.
– А я что? Я к ней подскочила, да как по морде дала, а она мне! Товарищ Кравченко подбежала, другие бабы, нас разнимать стали. Ну, Агриппине Петровне тоже слегка перепало.
Представив себе, как Председатель губкома РКП(б) (не совсем секретарь обкома КПСС в эпоху развитого социализма, но близко) дерется на кулачках с бабами, я не выдержал, захохотал!
– И что ты ржешь, дурень? У товарища Кравченко теперь нос распух и губа разбита, а ей завтра на совещании выступать.
Кажется, я уже лежал от хохота. Посмотрев на меня, Полина тоже принялась хохотать, а потом мы начали целоваться и неизвестно чем бы все кончилось, если бы не явился мой сосед и не начал барабанить в дверь.
Забыл сказать, что мне дали комнатку в общежитии. Не очень большую, только чтобы койку поставить, да стол, зато отдельную. Как-никак, начальник отдела, положено. В соседней комнате жил товарищ Цинцарь, бывший солдат австрийской армии, бывший военнопленный, а теперь начальник милиции Череповецкой губернии. По-русски Людвиг Людвигович говорил плохо, но матерился замечательно. Особенно когда речь заходила об охране общественного порядка и раскрытии преступлений, потому что начальники уже есть, а работников еще нет. Соответственно, охраной занимались остатки отряда красногвардейцев, а раскрытием преступлений – никто. Хорошо, если кого-то удавалось схватить на месте, но по большей части преступному элементу все сходило с рук.
 
– Влалодья, извъени, – смущенно сказал Цинцарь, увидев, что у меня девушка. – Н-но кагта я ухатил, дежуртный скастал, чтобы тебъя поствал, куртъера нету, у фаст какой-то инцатент, чапе.
Так что пришлось мне все бросать, бежать на службу. И не какой-то инцидент, а огромный!
А ведь можно было бы обойтись и без карательной экспедиции.
Еще в августе СНК повысил закупочные цены на хлеб. Какого точно числа это произошло, не упомню, а подшивку газеты «Правда» листать лень. Разумеется, «твердая» цена – это не рыночная (имею в виду «черный рынок»), где за пуд пшеницы спекулянты дают в десять раз больше, чем государство, но получить вместо двадцати рублей шестьдесят – совсем неплохо.
Если в нашем светлом будущем (моем прошлом) кто-то считает, что решения партии большевиков и совнаркома выполнялись день в день, он ошибается. Губернии понадобиться произвести расчеты, «раскинуть» новые расходы по уездам, тем – по волостям, а уже потом что-то зашевелится. Но главное, что «центр», опубликовав решение об увеличении закупочных цен, не потрудился обеспечить его материально. Возможно, что есть в Советской республике губернии, что могут сами себя содержать, зарабатывать, но это не наша. Нет-нет, в конце сентября – начале октября из Петрограда деньги придут, и мы сможем рассчитываться с народом по новым ценам, но мужики-то тоже газеты читают и хотят понять, почему комбед, учитывавший каждую горсть зерна из нового урожая, платит по-старому, а на все вопросы посылает по матери?
Мужики, от греха подальше и в надежде подождать правильный расчет, решили пока спрятать зерно – двести пудов – в лесу, понадеявшись, что на престольный праздник Воздвижение Креста Господня внимания на них не обратят. Но комбедовцы – народ глазастый, церковные праздники, хотя и празднуют, но бдительности не теряют. А дальше началось то, что наш классик назвал «бессмысленным и беспощадным». Думается, что без самогонки не обошлось, но что это меняет?
Председателю комитета бедноты повезло – убили сразу, а его заместителю и секретарю пришлось хуже. Одному отрубили пальцы рук, выкололи глаза, вспороли живот, а второго насадили на вилы и таскали, еще живого, по всему селу, а потом скинули в реку. Жен, пытавшихся спасти мужей, тоже убили.
Малых детей комбедовцев трогать не стали, а сын председателя – уже подросток, успел спрятаться, а потом добрался до соседней деревни, где уже его и отправили к нам.
Сашка Павлов, узнав про убийства, почернел с горя. Я говорил, что его родители живут в селе. Нет, уже не живут. Секретарь комитета бедноты, которого таскали на вилах – его отец, убита мать. А там еще и сестренка четырнадцати лет, и что с ней теперь, неизвестно. Зато Сашка узнал, что отца убивал его же родной брат, вместе с сыном, соответственно, приходившиеся нашему Павлову дядькой и двоюродным братом. Кто убивал мать, он пока не знает, но обязательно узнает!
Вообще, с комбедами и продотрядами надо что-то решать. Вернее – отменять эту систему сплошного учета и изъятия всех излишков. Поговаривали, что «наверху» собираются облагать губернии «твердыми» нормами по поставкам зерна государству, а уж мы сами будем делить по уездам, а те по волостям, ну и соответственно, по селам и деревням. Типа – как после отмены крепостного права выкупные платежи платил не отдельный крестьянин, а община. Это у нас, что же такое будет, продовольственная разверстка? Похоже. Но не помню, в каком году ее ввели [9].