Секретная командировка (СИ)

Ругать бестолкового гражданина нет никакого смысла. Другой бы на его месте прошел бы мимо или оттащил тело в заброшенный дом. Не дурак, понимает, что именно его и начнут трясти в первую очередь.
Я даже не стал ждать непосредственного приказа начальника губчека, и так понятно, что расследованием преступления стану заниматься я. А как иначе, если убили чекиста, да не простого, а начальника отдела? И на теле не оказалось ни оружия, ни служебного удостоверения.
Последний раз Иваненко видели вчера вечером, часов в восемь. Дел никаких не было, оперативники разошлись со службы сравнительно рано. Да я его сам и видел. Так что, пока я последний, кто видел его живым.
Отправив парней, кто оказался под рукой (и своих, и Колькиных) в «разгон» – кого вместе с гражданином Прохором Тишковым осматривать место происшествия (велено не только все облазить, но и зарисовать подробную схему), кого на поквартирный обход (пусть подомовой, какая разница?), кого в морг (пусть патологоанатом вскрытие проведет, а не только пулю достанет), двоих ребят (из своего отдела) послал по месту жительства Николая. Озадачив подчиненных, сам начальник отдела по борьбе с контрреволюцией пошел туда, куда положено – на совещание. Как же без них?
В кабинете товарища Есина уже заседали члены коллегии губчека. Еще бы, тут не рядовое убийство.
– Владимир Иванович, – обратился ко мне начальник, – Что скажете?
– Люди работают, – уклончиво сказал я. – Я пока составляю список версий, потом станем отрабатывать.
– Слушай, Аксенов, – перебил меня Фирсов, новый заместитель начгуброзыска. – На кой хрен список версий? И так ясно, что Иваненко убила контра. Берешь эту контру, и к стенке ставишь!
Если бы я не знал, что Фирсов в недавнем прошлом трудился конторщиком сплавной конторы, он мог бы походить на карикатурный образ революционного матроса – бесхитростного, недисциплинированного, рубящего сплеча и режущего правду-матку в глаза всех и вся. Настоящие матросы, с кем довелось столкнуться, парни толковые и дисциплинированные, потому что на корабле по-другому никак.
– Не возражаю, – кивнул я. – Если мне товарищ Фирсов список составит кого в расход пустить, а еще письменный приказ отдаст, что он разрешает революционное законодательство нарушить, то с превеликим удовольствием.
– Аксенов, ты что такое несешь? – вытаращился замначальника. – Все списки контриков у тебя должны быть, я же знаю, что ты целую картотеку составил, а насчет стенки – это я к примеру сказал.
Списки у меня действительно были. Из живущих ныне в Череповце членов партии народной свободы (сокращенно ПНС), а более известная как партия кадетов – целых шесть человек, хотя в семнадцатом их было целых семьдесят, социал-революционеров – четырнадцать, из которых пятеро симпатизировали "правым", шесть октябристов (хотя можно ли их брать в расчет, если партия объявила о самороспуске?). Был еще «народный социалист», но он жил в уезде. Не так-то просто оказалось все сделать. У октябристов и кадетов фиксированного членства не было, соответственно, партбилетов никто не выписывал. Пришлось посидеть, полистать подшивки газеты «Голосъ Череповца» за 1910–1911 год, когда город готовился к выборам в Государственную Думу.
– Берешь ты своих ка́детов, да и ведешь в революционный трибунал, – не унимался Фирсов.
– А кого вы имеете в виду? – невинно поинтересовался я. – В Череповце есть кадеты, члены ПНС – партии народной свободы, есть пара мальчишек, они до семнадцатого года в кадетских корпусах обучались.
– Ладно, товарищи, прекратите препирательство, – вмешался Иван Васильевич Тимохин, являвшийся членом коллегии. – Володя… Владимир Иванович, – поправился он, – какие у вас версии преступления?
– Первое, разумеется, это профессиональная деятельность Николая, – начал я, заглядывая на всякий случай в заранее приготовленную шпаргалку. – Не исключено, что он перешел дорогу очень крупному барыге, и его убили, чтобы он не мешал или из мести.
– Почему крупному? – заинтересовался Фирсов.
 
– Ну, это мы еще уточним, – не стал я спорить и делиться соображениями. – Вторая версия, что Николая убили контрреволюционные элементы как сотрудника ВЧК из желания нанести урон нашему государству. Третья версия мне кажется сомнительной, но ее тоже отметать нельзя. Бытовая. Есть и другие. Например, что смерть Иваненко – чистая случайность.
– Иваненко – начальник отдела по борьбе со спекуляций. Стало быть, он имел доступ к материальным благам, имеет… имел большие возможности. Версию, что Николай спутался с преступным элементом, они могли что-то не поделить, его за это убили, вы не рассматривали? – спросил Есин.
Я вздохнул. Вот эту версию мне совсем не хотелось рассматривать, но придется. И впрямь, слаб человек.
– В данный момент на квартире Николая Иваненко проводится обыск. Если там окажется что-нибудь подозрительное – скажем так, вещи, нехарактерные для чекиста, мы будем рассматривать и эту версию. – Что же, товарищи, – обвел взглядом присутствующих Есин. – Сколько времени мы дадим товарищу Аксенову на раскрытие преступления?
Я уже открыл рот, чтобы сказать, что мне нужно не меньше месяца, но меня никто не спросил.
Фирсов предлагал день, но все сошлись на трех днях.
– Что же, так и запишем. Начальнику отдела по борьбе с контрреволюцией дается три дня на раскрытие обстоятельств убийства товарища Иваненко. Все «за»? Если ни у кого нет вопросов, то заседание коллегии будем считать закрытым. Владимир Иванович, задержитесь на несколько минут.
Когда все ушли, Николай Харитонович спросил:
– Владимир Иванович, какая версия вам кажется самой правильной?
– Вот, честно вам отвечу – не знаю. В то, что Николай скурвился, верить не хочется. Если бытовуха – сомневаюсь. А если контра Кольку пришила, здесь проблема – в три дня точно не управлюсь. Придется всю агентуру на уши ставить, на это неделя, а то и две, уйдут. Кстати, вы не станете возражать, если я сам осмотрю служебный кабинете Николая? Есин кивнул, немного помолчал, посмотрел на портрет Карла Маркса, висевший на стене, перевел его на меня, потом опять на портрет.
– Что ж, если ты в три дня не уложишься, Владимир Иванович, придется нам делать так, как товарищ Фирсов сказал. Возьмем человек пять кадетов из твоего списка, правых эсеров. У тебя там еще кто-нибудь есть, из монархистов? Присовокупим человек десять спекулянтов, и в ревтрибунал. А он, как ты знаешь, с доказательствами вины заморачиваться не станет – ему нашей сопроводиловки хватит.
Ушел я в расстроенных чувствах. Бегло осмотрел кабинет Николая, но как водится, ничего не обнаружил, кроме шелухи от семечек. Пошел к себе, начал набрасывать план оперативных мероприятий, но получалось плохо. Не выдержав, решил отправиться в морг.
В моргах бывать приходилось редко. Все-таки в той жизни я не был опером уголовного розыска, да и они бывают в таких заведениях не часто.
Маленькое тесное помещение с ужасающим трупным запахом, перемежающимся с ароматами формалина. Бр-р. Пять столов, на которых лежало несколько обнаженных тел: два старика, женщина и подросток. Пятый стол прикрыт простыней. У самого входа, около открытой двери, сидел довольно пожилой человек в белом халате покрытом бурыми и черными пятнами. Он слегка раскачивался на стуле и с интересом читал какую-то толстую книгу на иностранном языке.
– Здравствуйте, товарищ. Что вы читаете? – поинтересовался я.
Патологоанатом – если это был он, а не санитар (бывают санитары, читающие иноземные книги), не отрываясь от текста, что-то пробурчал по-французски.
 
– Простите, мон шер, не разобрал, – вежливо ответил я, хотя уже следовало топать ногами и кричать.
– Я сказал, что наткнулся на фразу «Мир склеп, а друзья призраки!»
Вона! Нетрезвый патологоанатом, увлекающийся философией.
– М-да, Платон, конечно же, интересное чтение, но нам нужно вернуться к житейским делам.
– А при чем тут Платон? – оторвался патологоанатом от чтения.