Файф-о-клок

Однако вскоре созрела другая мысль – заделаться бродячими артистами и выступать на базарных площадях. Вовка выпросил в музыкальной школе дырявый пионерский барабан и медные тарелки, а Померанцев Алеша присоединился к нам по собственной воле. На первой же площади в городе Мценске мы испытали все радости и невзгоды, которые выпадают на долю странствующих менестрелей. Впереди выступал я, как самый маленький из трубадуров, и что есть силы бил в тарелки. Далее шел Вовка и вышибал из барабана его пионерскую суть. А замыкал процессию Алеша Померанцев со своей «камтугезой». И если бы не Саша Мошкин, который некстати в тот день заступил на дежурство, наше представление могло бы закончиться, как и начиналось, – чинно и благородно. Однако Саша Мошкин с целью поддержать молодые дарования ударил во все колокола и нарушил хрупкое равновесие между гражданской и церковной властью. Из городского исполкома примчался председатель, из церкви выскочил батюшка, и стали они разбираться, какой нынче праздник – День парижской коммуны или Богоматери?! После чего отобрали у меня с Вовкой музыкальные инструменты, а Померанцев Алешка подло сбежал при первом же антракте…
Так что с моей артистической карьерой было покончено – раз и навсегда. И может, поэтому я стал заниматься литературой, балансируя между строчками и жонглируя словами… А Вовкина жизнь сложилась печально… Однажды он вырос и поступил в музыкальное училище… Затем – в театральное… Года через четыре его распределили в таежный театр, разыгрывать Гамлета пред бурыми медведями… Однако благодаря своей соломенной внешности он выбился в Иваны-дураки и десять лет с гастролями разъезжал на печке… Но рыжим солнечным августом какого-то года попал под машину и стал инвалидом… Вернулся во Мценск, похоронил дедушку с бабушкой и снова отправился ковылять по необъятным просторам нашей родины… Умер в заброшенном доме на краю села от воспаления легких… Лежит в безымянной могиле, как шаровая молния…
Вот такая литература… Мать ее за ногу…
Теперь я прекрасно понимаю импрессионистов, которые завтракали с обнаженными подругами…
N. N.
Четыре года назад я прибыл на Крит с идиоткой по имени Маша. Мне подобало сразу ее утопить в Эгейском море и вернуться на родину в приподнятом настроении. Но я – промедлил… И когда решился, недели через две, уже не было под рукой моря, а только неглубокая ванна, где топить идиоток можно, однако – неэстетично. Мой друг называет это любовью, когда идиотки плещутся в ванне, а ты спокойно сидишь и наблюдаешь. И в результате получается не роман, а порнография. То есть непристойное изображение женщины с открытыми формами идиотизма…
Потому что, девушка, если нужны тебе деньги – подойди к мужчине и попроси. Если не даст, поправь макияж и найди другого мужчину. Так нет же! Она стремится сэкономить на косметике! И трясет одного бедолагу как грушу! Пока душа из него – вон, вместе с грибницей… Какие-то антиобщественные создания эти девушки. Лесника на них нету! Ну нашла ты гриб-боровик, срезала и – в лукошко, и – в лукошко… На следующий год вернешься на это же самое место. Люби и знай свой край! Мужчины имеют тенденцию вспыхивать новыми чувствами к старым вешалкам… Она же, девушка, все повытопчет и грибницу попортит, а после бродит по лесу и гавкает: «Ау! Ау! Где вы, принцы?! Да неужто ни хрена не осталось?!» А вот!
Помнится, Маша хотела создать впечатление, что везде она голая. Не в смысле, что по всему телу, а по всему побережью. То высунется из-за камня наполовину, то в море окунется по грудку… А я фотографировал эти приоткрытые конечности, как будто нельзя раздеться по-человечески. Вышла на взморье, скинула обмундирование, и – все имеют полное представление о женщине. Однако Маша настаивала, что только коровы снимаются в натуральную величину, а у женщины должна быть интрига. Некая тайна, чтобы все рассматривали эти фотографии и загадывали желание – сколько родинок у тебя на попке… «Пдыссик не пдыссик? Бодадавка не бодадавка?» Какая, к чертовой матери, тайна, когда Маша сидела за камнем в купальнике? Сплошное надувательство, а не аэрофотосъемка! Конечно, в номере она раздевалась полностью… И быстро…
 
Потому что интрига нужна для начала романа, а в постели от женщины требуется техника исполнения… Жаль, разумеется, семнадцатый век, когда на всю эротическую библиотеку было три вздоха и одно несмелое рукопожатие, но – что вы хотели от эмансипации?! Русская дама еще котируется на этом рынке западной литературы по причине своего интереса к недвижимости. Она готова обменять эмансипацию на загородный особняк в предместье Парижа, потому что ее не устраивает качество панельного домостроительства в России. А европейка платит за себя в ресторане и плюет на недвижимость, требуя, чтобы после романтического ужина у мужчины все двигалось. И чаще имеет в виду кирпич, когда ты спрашиваешь у нее про панель. Но это, конечно, теории, теории… Поскольку я приехал на Крит со своим самоваром и не имел возможности поближе познакомиться с европейками…
А Маша фотографически оттягивалась на Крите, дабы улучшить свои профессиональные навыки. А может, готовила портфолио для будущего замужества, мол, вон я какая хорошенькая и полуобнаженная, а чтобы увидеть побольше – надо доплатить. Одно колечко – ко Дню святого Валентина, другое – на безымянный пальчик, а дальше – по обстоятельствам… Иначе в каких эстетических целях сниматься возле каждого фонарного столба? Я спрашиваю. А вдобавок на «поляроид», чтобы сразу оценить композицию: где выпукло, а где – впукло. «Как ты снял меня отвратительно возле бассейна! Ну что за ноги?!» – негодовала Маша, когда просматривала фотосессию за день. В ответ я молчал, потому что критике подвергались не красивые ноги, а мои корявые руки. И за каким васаби я поехал на Крит с Машей? Мог бы нажраться хрена и дома… Слава богу, на третий день все ландшафты и фотоматериалы закончились, и я подумал, что пора перейти к водным процедурам…
«Мы плавали в лагуне, как Адам и Ева; мы любили друг друга под каждой волной…» Это была цитата из первого моего ого-го-романа. «Фриштык на кладбище». Который вышел в издательстве «Алфавит» намного позже настоящих событий… А с Машей мы разругались на третий день бесповоротно. Она потребовала, чтобы я отправился в греческий магазин и пополнил запасы кассет для «поляроида». Тогда мне пришлось разбить эту камеру пыток. Я ухватился за ремешок, раскрутил фотоаппарат как следует и устроил ему радостную встречу со стенкой. Давно напрашивался! После чего со спокойной совестью вышел из номера и спустился в бар, дабы обрести равновесие. А то меня покачивало без балласта в виде двух кружечек пива… Поэтому я устроился за стойкой пляжного бара, потребовал «бир-энд-бир» и стал размышлять над составляющими. Почему я купил две путевки, а приходится отдыхать одному… Однако печальных размышлений мне хватило только на правую кружку пива. А когда я сосредоточился на левой, мне показалось, что там отражается женская голова с неимоверным количеством кудряшек. Как говорится – «между первой и второй промежуток небольшой!» Это про кружку пива и женщину…
Любой мужчина готов запутаться в художественных образах. Ведь кому-то – жена, а кому-то – предмет вожделения. Эти понятия вяло перетекают из категории в категорию и зачастую уживаются в одном предмете. Взять хотя бы Мону Лизу, где «возвышенный идеал женщины соединяется с интимным обаянием». Это два, извините, чучела?! Или один прототип по имени Джоконда?! Вдобавок неизвестно на какой флорентийский предмет таращился Леонардо да Винчи, когда создавал свою композицию. Я нисколько не критикую гения, а наоборот – хотелось бы получить фотографию Моны Лизы, чтобы представить себе глубину авторского замысла. Приблизиться к этой пропасти и увидеть, что так улыбаться могла только душа художника, а не Мона Лиза дель Джоконда, уроженка Флоренции. В чем, собственно, и заблуждаются сами женщины. Глядя на себя в зеркало. Как им приходит в голову, что стеклянная поверхность талантливее Леонардо да Винчи?! А прототип симпатичнее художественного образа?! Как?!