Файф-о-клок

«Что может сказать Полифем о романе? – явно потешался автор. – Что „черненькая овечка – это пролог, а беленькая – эпилог!“ Однако слепой гигант – массовый читатель – шарит в поисках Улисса и, разумеется, попадает в навоз. „Ну и как тебе это произведение?!“ – спрашивают у Полифема братья-циклопы. „Лучше и не спрашивайте! – отвечает Полифем. – Это произведение нельзя читать по методу Брайля!“ Он открывает выход из пещеры и снова щупает овечек. Потому что, по его представлению, роман состоит из шерсти и жалобно блеет, и тридцать четыре барана – это большая литература, а две козы – малая проза. Тогда зачем Полифем ищет хитроумного Улисса?! Мол, где же смысл этого литературного произведения? Откуда у Полифема такая настырная уверенность, что Улисс еще в пещере?! И тем не менее Полифем важно поплевывает на пальцы и переворачивает очередную страничку. Где Улисс?! Нет Улисса! Один козлиный навоз!»
Этот пассаж мне напомнил телевизионную передачу, когда столичный корреспондент заехал в далекий кишлак и между прочим спросил у аксакала: «А как зовут вашего ослика?» «Ишак!» – гордо отвечал аксакал…
«А что такое литература? – не унимался автор. – Мне кажется, это древняя игра „Поди поймай автора“…»
На этом текст обрывался, и мне стоило побеспокоиться о продолжении. То есть пойти поймать автора и выбить из него недостающие закорючки… В одной главе он корчил из себя чеха, во второй – представлялся русским. После чего переписывал первую из фацеций3 Поджо Браччолини с целью поквитаться за Корнелия Тацита… И вот она, настоящая тайна творчества! Разговаривает автор с Богом или лепит все что взбредет в голову?!
– Сейчас я выведу тебя на чистую воду, – пробормотал я, взял записную книжку и отыскал между «Анной» и «Машей» номер домашнего телефона автора.
– Это Карловы Вары? – на всякий случай уточнил я. – Здесь булькает чешская литература?
Не знаю, что делали на другом конце провода, да только со мною не разговаривали.
– Алло-алло! – представился я. – Вас беспокоит телефонная компания! Вы не внесли абонентскую плату за прошлый месяц!
– В каком переносном смысле? – отозвался Автор.
– Он еще спрашивает! – возмутился я. – Где очередная глава, борзописец?!
– Нету! – признался Автор.
И с места в карьер – стал разводить Алексеевские равелины, мол, современный роман это могучее фортификационное сооружение! С пушечками. И за два дня – нипочем не отольешь…
– Вдобавок, может, я сумасшедший! – заявил Автор. – Представь себе болезненное состояние, когда человек думает, что он чешский писатель. Идет себе на книжную ярмарку и говорит, что приехал из Праги, а на самом деле – с набережной реки Пряжки… «Как часто появляются ваши произведения на книжных прилавках?» – «Дважды за год: во время весеннего и осеннего обострения!»
– А что там на Пряжке? – заинтересовался я.
– Психиатрическая больница имени Николая Чудотворца! – гордо сообщил Автор. – И надо изучать карту местности, прежде чем…
В первой главе шел разговор о Мойке, а теперь показалась Пряжка… «От Мойки до Пряжки за один час!»[4] – ну чем не путешествие Улисса по рекам и каналам Санкт-Петербурга?!
– Повторяемся! – предупредил я.
– Злонамеренно! – подчеркнул Автор. – Потому что линейный сюжет как дышло! Что проглотил – то и вышло! Без переваривания! А мы работаем на паритетных началах с читателем… И сориентироваться в литературном произведении – такое же искусство, как и сочинить роман. Вот, например, Иван Осипович Сусанин! Простой древнерусский сюрреалист, не понятый поляками! Они-то шли на Москву, как по Глинке, то есть – с песнями. «Ой-ти лю-ли, лю-ли, лю-ли! Ой-ти лю-ли, разлюли!» Типа: «Здравствуйте!» – «Здравствуйте!» – «Меня зовут Ваня!» – «А меня поляки!» – «Вы не подскажете, какая сегодня погода на Среднерусской возвышенности?» – «Переменная облачность, местами осадки!» – «Спасибо!» – «Пожалуйста!» От этого диалога читатель теряет бдительность и постепенно засыпает, а поляки тем временем крадутся к Москве… Глядь-поглядь, и все книжные магазины оккупированы! Что ни роман – то дристлер, что ни книга – то вражеская литература! А Иван же Осипович Сусанин показал им возможности русского языка! Можно сказать, разорвал логическую цепочку и заменил линейный сюжет – свободными ассоциациями…
 
Тут я почувствовал, как погружаюсь в лесное болото за триста верст от Москвы, и попытался оттуда выбраться. Покуда меня не растерзали поляки в образах директора издательства и главного редактора…
– Будь проклят твой сюрреализм с импрессионизмом! – взбунтовался я. – Скажи мне, дружище, в пятой главе сюжет какой-нибудь будет?!
– А чем тебе этот не нравится?! – удивился Автор. – Вначале мы сидим у Папы Ромы и разговариваем о литературе…
– Мол, какое это странное занятие – брать из алфавита буквы, сыпать в кастрюлю и помешивать на медленном огне…
– Нет! – воспротивился Автор. – Неправильно!
– А ты головой качаешь? – осведомился я. – Когда говоришь «нет». А то мне не видно по телефону!
– Качаю! – засвидетельствовал Автор.
– Тогда я сейчас отредактирую! – предупредил я…
– Нет! – воспротивился Автор и покачал головой.
– В первой главе мы гугукаем о семи слепцах, которых Иван Осипович Сусанин завел в темный лес своих рассуждений и скончался под елочкой! – пояснил Автор.
– Надо же! – удивился я.
– А вот! – подтвердил Автор. – После чего персонаж по имени Редактор принимается врать с видом классического реалиста. «Я выведу вас, поляки! – утверждает Редактор. – Я покажу тебе, Полифем, где прячутся Улиссы!» А в результате этого междусобойчика мы продвигаемся только на три страницы и снова усаживаемся под елку. Чтобы послушать другого персонажа по имени Писатель, который восемь абзацев притворяется чешским экскурсоводом и водит всех за нос… «Посмотрите налево, посмотрите направо! Вы видите бурых медведей на Красной площади!» Потому что у писателя, как у кошки, девять жизней, и можно израсходовать одну с целью поиздеваться над поляками. Не все же супостатам топтать Папу Рому, муслякать страницы и приговаривать: «Это ни-ча-го!» Надо и полякам показать, где раки зимуют в Москва-реке! А то возьмут языка и ну его пытать: «Где ваш гражданский позиция?!», «Где ваш краеугольные вопросы?!». Или: «Что ви хотель сказайт своим произведением?!» А ничего!
– Да-а-а… – оценил я. – С таким сюжетом нас ждет грандиозный успех…
– Что-нибудь не устраивает? – поинтересовался Автор. – Могу написать аннотацию… «Если тебе нравится секс, дорогой читатель, а также извращенства, издевательства и мазохизм – эта книга должна быть в твоей библиотеке!»
– Извращения, – машинально отредактировал я.
– С извращениями не раскупят! – возразил Автор. – Потому что – поляки! Вдобавок «извращения» – это долго и назидательно! А «извращенства» – быстро и охренительно!
И с этим типчиком я учился в одном институте. Литературном. Можно сказать, делился с ним самым сокровенным и подвешивал между оконными рамами копченую колбасу, чтобы в комнате она не испортилась. «Ой, какие у вас странные жалюзи!» Однако в литературном общежитии на улице Руставели всякая колбаса заканчивалась очень быстро. И что не смогли сожрать прозаики, дожевывали поэты. На третий творческий вечер между оконными рамами висели только хвостики. А страстный драматург Роман Поплиашвили читал свою пьесу в лицах, особенно напирая на реплики «Кушать подано!». Дородная прозаичка томно закатывала глаза и говорила, что этот Роман ее удовлетворяет. «Поплиашвили?! – уточняли мы и восхищались: – Ну Рома! Ну сексуальный гигант!» «Да какой, к чертовой матери, Поплиашвили?!» – возмущалась прозаичка и приносила большой чемодан, который был доверху набит рукописями. «Что это?!» – спрашивали мы. «Мой роман!» – с придыханием сообщала прозаичка. «Ну, стало быть – Рома не гигант! – приходили мы к заключению и гнали Поплиашвили вместе с его драматическими репликами. – Нечего тут людям голову морочить!»
– Вот именно! – подчеркнул я. – Давай покончим с прологами-эпилогами и перейдем к основной части!