Гонщик (СИ)

Я мысленно скривился. Сознательно или нет, но этот сопляк сейчас обозвал меня неумехой.
— А что же вы скажете о поломках, случающихся во время гонки? — не унимался толстяк. — Уж это от гонщика никак не зависит. Вы ведь читаете «Ведомости»? На позапрошлой, кажется, неделе в них была обширная статья об императорских гонках. Между прочими словесными эквилибрами, там была описана подобная авария. Представляете, у мобиля на полном ходу отвалилось колесо! Аппарат перевернулся, и гонщик остался жив только чудом. А колесо, между прочим, улетело в толпу зрителей, и среди них тоже были пострадавшие.
— Любая техника время от времени ломается, — пожал плечами второй молодой человек.
— Вот именно!
Толстяк назидательно поднял вверх похожий на сосиску палец.
— Вот именно! — повторил он. — Эта ваша техника рушит устои, ломает традиции. Чем, скажите, плохи были лошади?
— Это же очевидно, — вступил в спор мой сосед справа, явно передразнивая скандального ретрограда. — Мобили намного быстрее лошадей. И, кроме того, содержание мобиля обходится значительно дешевле. Вам ли, Петр Евграфович, этого не знать? Технический прогресс неостановим. Так или иначе, но вам придется с этим смириться!
— Но гонки! — пришла на помощь толстяку его супруга, худосочная особа с неприятным визгливым голосом. — Зрелище для плебса!
— Отнюдь, — вновь вступил молодой человек в сером. — Если верить всё тем же «Ведомостям», на гонках бывают и представители императорской семьи. Например, великий князь Александр очень любит посещать это самое зрелище для плебса. Да и супруга его охотно к нему присоединяется.
— Кроме того, — добавил второй клерк, — известные гонщики быстро становятся очень состоятельными людьми. И, конечно, им обеспечен стабильный интерес со стороны женского пола.
Худосочная дама презрительно фыркнула и приготовилась было ответить, но тут в гостиную вошла служанка с супницей в руках, и умопомрачительный аромат солянки разом прекратил все споры.
После обеда компания быстро разошлась. И солидные пары, и молодые люди отправились кто по делам, кто на прогулку. Я тоже решил пройтись. Сбегал наверх за шляпой, замер на секунду у порога, и решительно распахнул дверь в новый для меня мир.
— Владимир Антонович! — настиг меня на пороге голос мадам Грижецкой. — Видит бог, я хорошо к вам отношусь, но если до конца недели вы не уплатите мне сорок рублей в счет будущего месяца, я вынуждена буду просить вас съехать с квартиры.
«Вот так» — думал я, неторопливо шагая по мощеному булыжником тротуару. — «Видимо, неспроста я должен был получить по договору хотя бы сорок рублей. Наверняка этот пункт был включен просто для того, чтобы не выгнали из дома».
В самом деле, пока этому Маннеру, который уже заранее был мне неприятен, был нужен гонщик, ему приходилось заботиться о том, чтобы этот пресловутый гонщик не подох с голоду. А как гонщик становится не нужен, так можно и прокинуть. И пусть себе выкручивается, как хочет, барину до этого дела нет. Интересно, насколько это дорого — сорок рублей в месяц за откровенно бедную комнату? Правда, в качестве компенсации коммунальных неудобств к этой комнате прилагается весьма неплохая кормёжка. Кажется, некогда это как раз и называлось «полный пансион», а уже после, в эпоху вездесущих англицизмов, перелицевалось в «олл инклюзед». Мне сейчас эта информация жизненно важна, причем в буквальном смысле. Меня увольняют. И буржуй, разумеется, нисколько не жаждет расставаться с деньгами. Договор, конечно, имеется. Но вот насколько этот договор будет соблюден? И смогу ли я что-то противопоставить неукротимому хапужничеству?
Впрочем, это будет завтра. За вечер мне юридические нюансы не постичь, так что придется импровизировать. А что сейчас можно сделать — так это постараться получить максимум сведений о том мире, куда меня зашвырнуло и поглядеть: нет ли для меня работы по специальности. Пока что единственный серьезный факт, почерпнутый из застольной беседы, заключался в том, что в стране сохранилась монархия. Впрочем, сейчас на мою судьбу это не влияет никак. Мне бы не о государственном устройстве думать, а о хлебе насущном. Хорошо ещё, у меня в запасе имеется несколько оплаченных дней пансиона мадам Грижецкой. И за эти дни мне непременно надо определиться со своей дальнейшей жизнью. А она, жизнь, сейчас она во многом зависела от того, как пройдут завтрашние переговоры с господином Маннером.
 
Из размышлений меня выдернул звонкий мальчишеский голос:
— «Ведомости»! Вечерний выпуск, только что из типографии! Покупайте «Ведомости»!
Я поднял голову. Навстречу мне бежал мальчишка-газетчик, перекинув через руку пачку сероватых листов. Время от времени мальчишка останавливался у фланирующих по улице господ, обменивал газеты на медные монетки и бежал дальше. Одет он был весьма причудливо: много раз латаные и все равно продранные штаны, видавшие виды ботинки, засаленная клетчатая кепка и полотняная куртка, натянутая прямо на исподнюю рубаху. Ботинки и кепка были на несколько размеров больше, чем надо, зато вот куртка была откровенно мала. Маленький газетчик остановился около меня.
— Купите «Ведомости», господин хороший! Всего две копейки!
А почему бы и нет? В газетах помимо новостей печатают еще и всяческие объявления. Кто знает, может, и найду, чем заняться с послезавтрашнего дня.
Я достал из кармана монетку, протянул ее пацану и получил взамен несколько листов рыхлой сероватой бумаги, резко пахнущей типографской краской. Мальчишка побежал дальше, выкрикивая своё «Покупайте «Ведомости!», а я огляделся вокруг.
Надо сказать, несмотря на то, что на проезжей части улицы хватало разнообразных автомобилеподобных агрегатов, в воздухе не было привычных мне городских запахов бензина и выхлопных газов. Это было удивительно и требовало объяснений. Но доискиваться причины прямо сейчас не хотелось. Не хотелось и возвращаться в пансион для чтения газеты, зато внезапно захотелось подольше побыть на воздухе. Чуть поодаль я разглядел какие-то кусты и деревья за высокой оградой. Парк? Надо непременно проверить. Может, в нем и свободная скамейка найдется?
Я ускорил шаг, и вскоре уже входил через распахнутые настежь ворота узорчатого чугунного литья в аккуратный ухоженный парк. Гуляющего по дорожкам народу в парке хватало. Большей частью — благородные господа, по крайней мере, с виду. Были также люди попроще, их сразу можно было отличить по внешнему виду. Одеты они были чисто, аккуратно, но, все же, поскромнее и… подешевле, что ли. Чинно прогуливались гувернантки с детьми, где-то вдалеке играл духовой оркестр. А вот мамаш с младенцами в колясках не было ни единой. То ли не принято детей в таком возрасте по улицам таскать, то ли колясок еще не изобрели.
Свободных скамеек видно не было, и я уже было загрустил, но тут, на мое счастье, стайка молодых барышень сорвалась с небольшой скамеечки и с хохотом убежала прочь. Конечно, я тут же опустился на освободившееся место и развернул свою газету. Первым делом я кинулся смотреть дату. Не то, чтобы у меня были большие сомнения, но хотелось увидеть зримое подтверждение своим догадкам. Надо сказать, предположения подтвердились вполне: та самая несчастливая гонка проходила — я это точно помню — восемнадцатого июня. А газета, сегодняшний вечерний выпуск, была датирована июнем девятнадцатым. Ровно сто лет назад! Тут-то меня и накрыло. Наверное, это было то, что в заумных книжках именуется темпоральным кризисом.
Какое-то время я сидел, тупо глядя в пространство и переваривал этот факт. Не знаю, почему, но до сих пор все происходящее со мной воспринималось как некая ролевая игра, реконструкция, костюмированный бал и маскарад. Несмотря на все, казалось бы, достаточные доказательства моего невероятного переноса — одежда, манера речи, документы, даже доисторические самобеглые повозки — я так и не мог до конца принять и осознать своего переноса сквозь время. Я жил и действовал, словно в театре, среди декораций и реквизита. И только сейчас несколько чуть смазанных цифр на дрянной бумаге, пачкающей руки типографской краской, окончательно убедили меня в полной и абсолютной реальности всего, что я вижу и ощущаю вокруг.