Чистая работа

Брендон обошел комнату, а Гарри осмотрел станок и заметил:
— Вот, значит, где он документы подделывал.
В камине и мусорном ведре рядом с ним они нашли пепел от сожженной бумаги.
— Черт возьми! — выругался Гарри, взяв один листок в руки.
Он был исписан от руки и обгорел почти дочерна, некоторые слова были зачеркнуты, но по тому, что осталось, стало ясно: писали о том, где найти белого мальчика восьми лет.
Оба разом обернулись, когда на пороге появился офицер оперативной службы и сказал:
— Мы открыли подвал.
Они задержались у входа в подвал, вниз уходили каменные ступени. Подвал был просто гигантский — он занимал все пространство под домом. Через каждые три фута лестницу освещали канделябры кованого железа, эксперты принесли лампы. Судмедэксперты в белых халатах уже начали свою работу, отметки на ступенях показывали, куда не нужно наступать.
— О господи! — прошептал Гарри.
На одной стене висело большое распятие, перед ним стоял каменный алтарь. По стенам висели маски, черепа, высушенные головы, а на крюках — хламиды разных оттенков красного.
— Боже мой! — пробормотал Брендон.
На каменном алтаре ярко краснели пятна. Судмедэксперты стояли вокруг алтаря и снимали с этих пятен образцы. От удушливого запаха щекотало в носу. Брендон и Гарри тотчас узнали этот запах — так пахла разлагающаяся плоть.
Сестра Элисон Даттон, дежурившая в утреннюю смену, провела Анну в «домашнюю» секцию отдела по защите детей. Здесь все было похоже на уютный, теплый дом. Детскую украшали веселые картинки и большие цветные плакаты. У стены аккуратно выстроились кукольный дом и коробки с игрушками. Комната была яркая, веселая, с уютными мягкими креслами, детскими столами и стульями. Ничто не напоминало о том ужасе, из которого попадали сюда дети, наоборот, все было почти похоже на нормальную обстановку, и все же Анна почему-то чувствовала фальшь. Женщины были приветливы и услужливы, но лишь в рамках установленных правил. Дети ждали своей очереди на усыновление в домах сирот, а до этого содержались в доме защиты.
Анна узнала, что у девочки Шерон дела шли гораздо лучше, говорить она пока не начала, но с одной из сестер вела себя вполне дружелюбно. На первых порах она отказывалась от еды и совсем не спала, потребовалось немало времени и терпения, чтобы она начала глотать хотя бы с ложечки и взяла в руки игрушку. После осмотра оказалось, что ее не насиловали, но она пережила серьезное потрясение. Она не умела проситься на горшок и по временам начинала истерически кричать.
— А как мальчик? — спросила Анна.
С мальчиком было сложнее: в отличие от сестры он совсем замкнулся в себе. Иногда он что-то говорил, но не позволял никому к себе прикасаться. Из-за того, что малыш перенес, его не удавалось даже как следует осмотреть, так что пришлось прибегнуть к успокоительному. Сразу же стало ясно, что ребенка насиловали: на заднем проходе были язвы, на гениталиях — раны, а на запястьях — следы как будто от наручников. Вызывало тревогу, что инфекция в мочевом пузыре не поддавалась лечению антибиотиками.
Анна слушала и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Но она приехала сюда не просто так, и ей потребовалось немало времени, чтобы объяснить сестре, насколько необходимо хотя бы попробовать поговорить с Китом.
Получив холодный, резкий отказ, Анна попыталась растолковать:
— Элисон, думаете, мне этого так уж хочется? Тело матери этого мальчика обезобразили, у сестры отрезали голову, мне всего-то и нужно выяснить, что он может знать.
— Детектив Тревис! Моя задача — помогать этим несчастным детям всеми способами, каким меня учили. Вчера он взял меня за руку, и пусть держался всего секунду — это уже шаг вперед. Вы хотите расспросить его о погибших матери и сестре? Вы что, не понимаете? Я стараюсь вылечить его от того, что с ним сделали.
— Пожалуйста, пропустите меня к нему. Это будет совсем недолго, я даже не прошу, чтобы вы оставили нас вдвоем, вы будете в комнате, увидите все, что будет происходить. Если вы захотите остановить меня, даю вам честное слово, что я послушаюсь. Знаете, то, что мне нужно узнать, может помочь ему.
 
Майк Льюис постучал в дверь кабинета Ленгтона, заглянул и сказал:
— Крамер уже здесь и, похоже, совсем не радуется встрече.
— Вот и правильно.
— Хочешь, чтобы его привели сюда?
— Да нет, пусть остается внизу. И вот что, Майк, сделай так, чтобы эти в форме не дышали мне в затылок, ладно?
Льюис подумал, кивнул и закрыл дверь.
Ленгтон покрутил в пальцах карандаш и посмотрел на часы. Минут через пять он вышел из кабинета.
В хэмпширском участке было всего четыре камеры, оборудованные в полуподвале. Там обычно держали пьянчужек и мелких воришек, поэтому они были совершенно пустые, холодные и вечно пахли сыростью, рвотой, мочой и хлоркой. Двери в камерах были старые, из толстых стальных листов с окошком посредине, чтобы дежурный офицер мог наблюдать за заключенными. Пониже было еще одно окно — через него подавали подносы с едой. Стены были грязно-зеленые, каменный пол — темно-красным. Все четыре камеры никак нельзя было назвать уютными.
Ленгтон взял с собой блокнот, в который записывал все свои предыдущие разговоры с Верноном.
На доске у двери камеры Вернона мелом была написана его фамилия и время прибытия. Ленгтон нарочито громко отодвинул задвижку и заглянул через дверное окошечко в камеру, так чтобы была видна лишь половина его лица.
— Надо поговорить, — начал он.
— Давно пора. Что вообще творится-то? Мне нужен адвокат, потому что здесь все неправильно делается. Вы права не имели привозить меня сюда и бросать в этот обезьянник!
— Чаю тебе не давали?
— Не хочу я никакого чаю! Я хочу знать, что здесь творится! Для чего меня привезли?
— Поговорить.
— Мы с тобой уже наговорились. Больше ни слова не скажу без законного представителя.
— Мне нужно, чтобы ты ответил на кое-какие вопросы.
— На какие еще? Что ты вокруг да около ходишь?
Ленгтон закрыл окошко, лязгнул задвижкой и громко сказал Льюису:
— Ладно, пусть сидит, зреет. Я утром приду.
— Вы меня здесь не оставите!
Ленгтон заговорил громко, так чтобы Вернону было слышно:
— Давай поищем ему адвоката, сегодня, скорее всего, уже поздно, может, завтра найдем. Постараемся выйти на того, кто с ним уже работал.
Вернон забарабанил кулаками в дверь:
— Эй, слушайте! Выпустите меня! Я свои права знаю!
Ленгтон взглянул на Майка и улыбнулся, оба промолчали.
— Ты не ушел еще, сволочь?
Вернон стучал по двери ладонями и кулаками, потом швырнул в нее матрасом. Похоже, он хотел отодвинуть кровать, но не сумел — ножки привинчивались к полу. В ярости он навалился на дверь всем телом, раздалось несколько глухих ударов.
Потом стало тихо — он как будто прислушался, что там, за дверью, и спросил:
— Вы тут?
Ленгтон подождал немного и открыл окошко. Уставший, Вернон вел себя уже спокойнее. Он посмотрел на Ленгтона и, чуть не плача, спросил:
— Зачем вы так со мной?
— Да хочу, Вернон, чтобы ты мне кое о чем рассказал.
— О чем, господи, о чем? Мы ведь столько раз уже говорили!
Ленгтон с грохотом захлопнул окошко и запер его на задвижку — он начинал терять терпение. Посмотрев на часы, он недовольно вздохнул.
Льюис не совсем понимал, что происходит. Это была игра, небезопасная для обоих. Ленгтон явно хотел вывести Вернона из равновесия и заставить его говорить, но, о чем будет этот разговор, Льюис не знал. Вернон сообщил, что Рашид Барри бывал в доме Гейл, рассказал и о том, как его возили к Каморре, правда, все это было очень обрывочно, и Льюис не представлял, что еще можно у него выведать.
Ленгтон, видимо, считал иначе. Он терпеливо открывал и закрывал окошко двери в ответ на вопли Вернона. Вернон угрожал им судом, ругался последними словами, кидался на дверь, молотил в нее кулаками, но в конце концов рухнул на матрас и разрыдался. Ленгтон знаком показал, чтобы ему открыли дверь камеры.