Немного любви (СИ)

Она-то думала, что смерть ходит вокруг нее, что ей показывают акт умирания за тем лишь, чтобы внушить смирение, подготовить к закланию — и не понимала своей роли в мистерии. А смерть в данном спектакле — она сама. Ровно как та сорвавшаяся на школьницу голова Командора. «Ты звал меня, и я явился...».
Но она-то... Она же никого не звала? И кто явился к ней?
Девочка ищет любви, женщина ищет предназначения. А потом выясняется, что любить тебя невозможно, и твое предназначение — смерть. Тонна тренингов, двадцать лет образования, магистратура, монографии, конференции, археология внутри себя и в поколениях на протяжении жизни самой, и... смерть. Вот весь результат. Вот все, что ты умеешь, все, что ты есть на самом деле. Тебя не спрашивали, ты такой родилась, и сорок пять лет тщетно старалась быть как все. Один бонус — теперь ты уже можешь не бояться. Не бояться себя. А они, бесчисленная череда старших длиной в пятьсот лет? Они как жили? Они что о себе знали? Смерть. Каково это — жить, рожать, выбирать себе человека если не для любви, то для плоти, зная, что все они — только твоя еда? Ну... нет. Только не с ней. Ей и так достаточно радостей жизни, чтобы еще и вот это. Наверное, похожим образом люди чувствуют себя, получив необратимый диагноз. Только вчера тебе казалось, что у тебя некоторые проблемы, но, в целом, нормально, а сегодня... а сегодня уже все.
Небывалая легкость в теле. Значит, вот что Магда на деле зовет ее «красотой и неповторимой сложностью». Да, смерть и правда порой выглядит завораживающе.
Она знала эти симптомы — когда тебе кажется, что ты в норме, и здраво оцениваешь ситуацию, и принимаешь логически обоснованные решения, а на деле все вовсе не так. В помрачении рассудка есть своя логика, из которой и действуешь. Просто тебе незаметно, насколько твоя логика не совпадает с действительностью. Она не думала, как станет объяснять лечившему ее психиатру в Брно, что с ней случилось, и как оно произошло. Три виденные ею смерти легко списать на бред — уж она-то знала, как его симулировать, но тут и симулировать не приходилось. Любовь — пищевая цепь. Подумать только!
Эла ощущала себя оболочкой, из которой должно родиться нечто.
Кто та самая старшая, которая всегда возвращается? Она смотрела на оставленное ей чудовищное наследство безумной старухи и строчки плясали в глазах.
Любая из нас может, но не всякая сразу почувствует в этом вкус. Надо жить долго, и есть долго, и тогда оно станет твоим. Пока ты ешь — живешь, отпустишь — тебе конец. Никогда не отпускай еду. Старшую надо прогуливать, иначе она сожрет тебя целиком. Выбирай пару из твоего вида, тех, в ком нет сердца, но только порода и рассудок. Пусть осеменят и погибнут. Детей расти с заботой, ибо они твой корм. Старшая корм всегда. И старшая всегда возвращается. 
Вот оно, то, о чем Малгожата говорила за день до смерти — то, чего не хочет разумница Криста, то, с чем не справится Агнешка, а она, Эла, может. О да, она, Эла может все, она же сильная! Сколько раз на том, что она может все, красиво выезжали другие люди? Муравьиная королева сперва пожирает, а после порождает других королев на закате жизни, но Малгожате в последний раз не позволили. За тем ли она ждала Элу в субботу? И что было бы, если бы дождалась? И каково это — быть убитой человеком, которого любишь? И послужить ему спасением, пищей, радостью, возможно, последней? Коробка с кольцом и запиской оказалась похожа на замурованную личинку осы, теперь вывалившуюся из гнезда, пробужденную к жизни, жалящую насмерть. И вся, вся любовь в ее жизни — простая пищевая цепь, даже и та, которая казалась ей материнской, грела ее все эти годы при холодной матери, та любовь, что давала смысл дышать. Госпожа Малгожата любила, чтобы съесть, просто не успела добраться.
Вся ее жизнь — ложь от начала и до конца, все в ней не то, чем кажется. И эта мысль добила. Как же она плакала! Так горько, наверное, только в детстве последний раз. И похоронила ту маленькую девочку в себе. И повзрослела.
 
Вконец заледенев под толстым одеялом, кое-как разогнулась, сползла с кровати, побрела в ванную умыться. Долго грела руки под горячей водой — бессмысленно, потом разделась, залезла в кипучий душ целиком. Струи били по коже, так и остававшейся холодной. Вытерлась, вынудила себя поднять глаза на стекло. Она готова была увидеть пурпурного кракена в омуте зеркала, но нет. Внешне она не изменилась.
Внешне она хорошела.
Отупело Эльжбета некоторое время рассматривала себя, свое отражение, поневоле отмечая невероятное — чужая смерть омолаживает. Подтянутый живот еще можно списать на редкие трапезы последних дней, но лицо... лицо возвращало себе четкий овал, кожа разглаживалась, лицо приобретало фарфоровую чистоту. Никаких теней под глазами у нее, сутки не спавшей, рыдавшей вот только что. Никаких морщин-марионеток, недовольной складкой опустивших уголки губ. И тонкая насечка, сухая кракелюрная сетка на виске, в уголках глаз тоже разошлась. Вот и про тезку-родоначальницу говорили, что ее чужая кровь омолаживала, за тем и убивала Эржбета из Эчеда. Да была ли кровь вообще, если и она могла, наверное, подушечками пальцев холеной руки ощутить последнее биение жизни в жертве, съесть его, съесть? И жить дальше праведной христианкой, благородной матроной, владетельницей земель, защитницей христиан от неверных? Алое белье натянула, еще раз подняла глаза в зеркало. Магор ты, Ян Грушецкий, вечно гори огнем, не сгорая. Магор. А я королева летних стрекоз, самая из них быстрая. Господи, как жить-то теперь с этим? Зеленый камень в кольце, брошенном на постели, тлел тепло и приманчиво.
Никто не свяжет ее с чередой странных смертей, но надо уходить... Уехать отсюда, привести голову в порядок, продать чудовищный бабушкин дом со всеми его тайнами, но сначала пройти те самые дороги, которых она так боялась — обратно от Староместской, Тына, Пороховой башни до Йозефова, Парижской и «Гаштала».Теперь-то бояться нечего, все случилось уже.
Чего ей теперь бояться?
  
Глава 6. Ее бессмертие
 
Проснулась ближе к полудню, встала и пошла.
Позавтракать не получилось, съеденным вывернуло. Есть не хотелось вторые сутки.
Приезжала отделить красоту от боли, в итоге опять разбилась о любовь, а сама сделалась смерть. Полноценный такой получился терапевтический трип, что и говорить. То-то Магда порадуется. Ни в коем случае нельзя с ней встречаться, чтоб не увидеть заново того свечения вокруг них с сыном.Тяжелый бред, лютая горечь семейного помешательства, это нужно нести в больницу, она не разделит его, не растворится в нем, не поддастся. Больница, кстати, хорошая идея. Стационар. Но сперва попрощаться с любимыми местами, как и хотела.
По набережной до Карлова моста, не сворачивая на Град, по Кржижовинцкой вдоль, где скользят быстрые обтекаемые трамваи, на фоне окружающих фасадов девятнадцатого века выедающие глаз анахронизмом. До перекрестка с Карловой, оставив по левую руку Манесов мост, откуда отправляются по мудрой, долгой Влтаве кораблики с обзорными турами — река и покачивание палубы под ногами связано у нее только с тем человеком, о котором лучше не вспоминать. Ян Казимир Грушецкий, острый огонь желания, память о том, какой она была живой — когда-то, здесь, с ним. Прощай, покойся с миром. Поток людей, выходящий из метро на «Староместской», бурно обдал ее, как стая мальков стрекозиную нимфу на дне ручья, и что-то внутри Элы хищно ощерилось... И на Широкой свернула к Пинкасовой синагоге.
На Старом еврейском могильные плиты, освещенные резким осенним солнцем, похожи на зубы Кадмова дракона. Размещение в пять этажей, евреи сами себе перегной. Они были здесь с Яном. Прошлая, прошедшая жизнь, необъятная толщь времени, максимальная концентрация смерти на квадратный метр завораживали Элу. Грушецкий, поляк и католик, посматривал на это все холодными глазами, но терпел. Потом, поглядев, как она, погрузившись в чужую смерть, вовсе побелела лицом до прозрачности, обнял, вывел за ограду. Черт с тобой, сказал, моя радость, если тебя так штырит это место, давай, тут и похороню? От улыбки его летел солнечный свет, и жизнь, и любовь закипали в венах, согревая. Тогда был апрель, вечно старый Йозефов стоял, окутан первой зеленью, а теперь ноябрь, и бурые, желтые, коричневые цвета обещают скорый финал. Как это жизнь прошла мимо так быстро, Эла? Прошла, торопливо попрощалась. А ты и не заметила.