Немного любви (СИ)

Зато теперь, под пиво и колено в «Малостранской» как накатило — аж провалился на десять лет назад, в весенние Карпаты, в свою безумную молодость... а считал себя тогда взрослым, надо же. Да кем он только сам себя не считал за жизнь.
Путешествие и женщина, и женщина в путешествии — идеальный состав романтического свидания. Никакого злого умысла не было, была весна, очень хотелось жить, поговорить с человеком, понимавшим его душой и ничего от него не бравшим, только дававшим по дружбе честно и бескорыстно — и тело, да, тоже. Этим он мог ответить и отвечал ей сам. Слова, знаете ли, большей частью врут, и поработай вы в прессе, в политическом пиаре, знали бы, как легко любой смысл, выраженный в словах, вывернуть наизнанку. А что отвечал ей сдержанней и с оглядкой... ну, сколько мог позволить себе, столько и отвечал. Просто немного расширили границы дружбы, ничего личного.
Эла совершенно не подходила под предпочитаемый им стандарт женщин и форму привычных ему отношений, тут Новак прав. И знал он, что она так не сможет, что у них ничего не получится, и сказал ей сразу. Но она продолжала хотеть, а это, знаете ли, заводит, когда тебя упорно хотят. Не то чтобы он испытывал когда-нибудь недостаток желающих, но ему льстило. Баб было много, но Эла такая одна. Да, такая вот, со всеми своими крутыми виражами эмоций, со сложным рисунком мировосприятия. И он очень хотел сохранить ее в своей жизни хоть как-нибудь, но после она ушла. Она была щедрой, по уходу осталась щемящая пустота. Но с этим он уже знал что делать — найти следующую. Любая женщина отжирает часть жизни. И есть только один способ бороться с этим — отожрать часть жизни у нее самой. Он урвал тогда себе кусок весны, путешествия, расслабления и покоя перед долгой, долгой войной — и пошел дальше. И был искренне благодарен ей за это. Но не за что, что последовало потом.
Помнил дрожь предвкушения, которая всегда настигала его перед новым приключением, перед поездкой — потому что зачем поездка, если в ней не будет ни приключения, ни женщины? А новая женщина — сама по себе приключение, особенно если она старая знакомая, на которую взглянул по-новому. Предвкушал ее как материк, который предстояло открыть. Помнил, как встретил в Братиславе ранним утром — прозрачную от недосыпа, светящуюся восковой бледностью, неловко отвечающую на его объятия. Два дня треккинга по Карпатам, камни, солнце, зелень, влага, ветер и смеющаяся, открытая ему Эла. Она редко смеялась в обычной жизни. Уму непостижимо, что извлекала из тех камней, что ее так перло. Расцветала буквально с каждой поданной ей рукой, с каждой его улыбкой. На ночевке в лесу сидел, курил самокруточку, когда она уже ушла спать, думал, что негоже лезть к ней сейчас, надо, чтобы красиво, а дальше что — к ее родне в Брно, а потом в Крумлов? Красиво там не получится. Значит, Прага. В Праге он даст ей почувствовать, что такое красиво, когда в деле Грушецкий. И, довольный сам собой и этой мыслью, нырнул в палатку под расстегнутый спальник.
Эла лежала, отвернувшись к стене, только голова чуть темнела над краем покрывала. Взъерошенная, стриженый затылок, ложбинка под ним... Ян западал на короткие стрижки у девушек, в подбритом затылке и хрупкой открытости девичьей шеи сзади было нечто невыразимо эротичное, что тут же хотелось поймать губами. С полчаса лежал, слушая, как она дышит — как будто и вовсе не дышала, — колебался. Потом все же отрубился, уходившись за день. Второй раз проснулся совсем в темноте, почуял — она чуть ближе, уже без колебаний наложил лапу сверху на нее, спящую, потянул женщину к себе, ткнулся носом в короткие пряди. Пахла тепло и соблазнительно, соленая карамель, виски, соль морская... Надо же, как ярко вспомнилось... Не открывая глаз, повернулась, вздохнула что-то ему в плечо и затихла.
Проснулись поутру уже врозь, точно кто растащил во сне. Такие дела.
Как взял за руку в Братиславе, так и не отпускал в те дни.
На Чахтице выделили пару часов, чтоб честно каждый камень облазать. Ему лично тут было — замок и замок, хотя и гигантский, а она сидела на обломке стены, свесив под обрыв ноги, думала о чем-то. Подошел сзади, перехватил за талию, чтоб, чего доброго, не свалилась, ткнулся опять носом в стриженый затылок, уже откровенно ни в чем себе не отказывая при свете дня — так и замерла, не зная, что делать.
 
Это же Ян, да, ничего личного, обнимает — и обнимает, это же Эла. Они же знакомы сто лет и еще немного. Особенно упоительно было потому открывать эту не Америку, но Гренландию, смотреть, как она откровенно оттаивает и забывает дышать, как бьется душа под кожей, когда одна рука его легко скользит от талии вверх, к груди, а другая вниз, к коленям. И скользит... и возвращается снова. Наконец просто потянул на себя, стащил с серого камня, на мгновенье притерся бедрами, чтоб ощутила — и отпустил вовсе.
— Хорошо пахнешь... — глянул под обрыв. — А там что?
— Кладбище. Далеко, отсюда не видно, за лесом внизу.
— Откуда же ты знаешь, что оно там?
— Так семейное же. Когда-нибудь и я...
— Только не говори, что это ваша недвижимость! — окинув взором руины града.
— Ну, — смотрела на него, глаза смеялись, — до какой-то степени и наша...
— Что, правда?
— Есть одна семейная история, бабушка рассказала как-то. Но я так считаю, что легенда. Генеалогия не подтверждается, я только до девятнадцатого века что-то нашла.
— Ну говори уже!
— Есть история, что Эржбета, уже помолвленная, родила в тринадцать лет, еще до брака с Надашди, девочку. Отцом был то ли паж, то ли местный мальчишка. Его оскопили и скормили собакам, а ребенка отдали кормилице вниз, в деревню, вон туда. Это же брачный подарок Ференца Эржбете, этот град и земли... Вот якобы от той девочки, от ее старшей, Аны, наша ветвь и пошла.
— И что, ты думаешь, не правда?
— Ну, кроме того, что у нас женщины не всегда меняли фамилию последние лет сто, даже выходя замуж — никакой правды я тут не нашла. Но фамилия могла быть по топониму просто. Да и нет никаких документальных свидетельств существования Аны Батори, скорее всего, и ребенка убили тоже.
— Мда. Милая семейка. Я рад, что ты не из этих.
— А мне жаль ее.
— Чахтицкую пани?
— Ну да.
— Но почему?
Она удивилась, казалось:
— Что значит — почему? Там дело шито белыми нитками, буквально всем было выгодно, от сыновей до судьи и короля, чтоб ее не стало. Взяли не с поличным, судили заочно, замуровали, чтоб по-тихому умерла.
— Но она убивала же?
— У нас говорят, что нет, — тут она словно спохватилась, посмотрела на него одним из своих странных взглядов. — Давай спускаться? Дело к вечеру...
А он до самого спуска, подавая руку, обаятельно улыбаясь ей, думал о том, что кое в чем ошибся насчет старой подруги. Есть женщины, которых нужно обнимать. Не нужно с ними разговаривать.
Бабушку Батори, рассказывающую страшные сказки и жившую в крумловском доме под костелом, он тоже потом повидал. Старуха, улучив момент, сказала ему с милейшей улыбочкой надтреснутым на девяностом году голоском:
— Обидишь ее — пеняй на себя.
И зеленый огонь мелькнул на ее руке.
  
Глава 3. Расширить границы дружбы
 
В Праге он был первый раз именно с Элой. «Гаштал» на Гаштальской у Гаштальского костела, который на реставрации — легко запомнить, пять минут до Йозефова, десять до Пороховой башни. Ужинать пошли в итальянский ресторан за углом, утиная грудка и салат, к Эле весь вечер подкатывал официант — типичный Мохаммед, представлявшийся Марселем, и только когда Ян демонстративно уселся с ней в обнимку, отстал. Так и вернулись, обнимаясь, в отель. Маленький балкон во внутренний двор, белое вино. Кровать, занимающая приблизительно всю площадь номера. Пили, разговаривали, пьянели больше друг другом, чем от выпитого. Выпитое вот вообще не брало. Замирала в руках его, как дикий зверек, не хотел спугнуть, был осторожен. Кожа у нее тотчас розовела, нежная, натертая его двухдневной щетиной. Вспомнил, точно увидел сквозь стекло, как тогда, в Праге, побрившись наконец начисто, осматривал в зеркале линии скул, ямочку подбородка — и сам для себя был хорош, и знал, что сейчас выйдет из душа в номер, и она уже не денется никуда. Позволит, откроется, даст, сколько бы ни колебалась. Потому что хочет его до черноты в глазах.