Нобель. Литература

Киплинг предупреждает, что бы там ни было: «If you can meet with Triumph and Disaster», встретиться с триумфом и отчаянием и понять, что им цена одна… Они оба impostors, они вторгаются в твой дух и искажают его, но не делают его лучше. И он это очень хорошо понимает.
Несколько слабо стихотворение тем, что Киплинг вообще-то гениальный изобразитель, а здесь это все-таки теоретическая суховатая декларация, несколько монотонный пятистопный ямб, хотя Киплинг обычно виртуозно играет с ритмом.
 
 
Где у пагоды мульменской блещет море в полусне,
 
Смотрит на море девчонка и скучает обо мне.
 
Ветер клонит колокольца, те трезвонят то и знай.
 
Ждем британского солдата, ждем солдата в Мандалай,
 
Ждем солдата в Мандалай!
 
Где суда стоят у свай!
 
Слышишь — шлепают колеса из Рангуна в Мандалай?
 
На дороге в Мандалай,
 
Где летучим рыбам рай
 
И, как гром, приходит солнце из Китая в этот край!
 
 
Лучшие переводы из него делали та же Слепакова и, конечно, Игорь Грингольц — не профессиональный переводчик, а юрист, нашедший для него отличные грубые аналоги настоящей казарменной баллады:
 
 
«Ша-агом…» Грязь коростой на обмотках мокрых.
 
«Арш!» Чехол со знаменем мотает впереди.
 
«Правое плечо!» А лица женщин в окнах
 
Не прихватишь на борт, что гляди, что не гляди.
 
Стая Хищных Птиц
 
Вместо райских голубиц —
 
И солдаты не придут с передовой.
 
 
Это поется, и не зря Окуджава называл двух своих учителей в литературе: Киплинга и фольклор. Он говорил: «Мои песни получились из этого», — а Киплинг был в страшной моде в русской поэзии 30-х годов, естественное дело. Колонизаторы, конструктивисты, «Большевики пустыни и весны»! У меня долгое время хранился сборник Киплинга с пометками и выписками пятнадцатилетней Марьи Васильевны Розановой. Я в прошлом году вручил ей эту книгу из ее библиотеки:
— Это что же, я пятьдесят лет не держала в руках этот сборник?
— Да, вот вы оставили его в России на хранение, я вам теперь привез.
Для школьников 30-х — 40-х годов прошлого века Киплинг был абсолютным пророком. Почему? Сразу скажу, мы не оцениваем сейчас советскую власть, мы не даем ей никаких этических оценок, чтобы не плодить ненужные споры, но у советской власти был этот пафос «наведения порядка среди дикости», и в Среднюю Азию она шла примерно так же, как британец в Индию или Цейлон. Кто-то будет говорить, что это хищническая эксплуатация, кто-то будет говорит, что это покорение, экспансия, хотя экспансия — суть всякой империи, а кто-то будет, как Киплинг, говорить, что эти люди несут цивилизацию. И действительно, ничего не поделаешь, письменность у многих народов появилась благодаря советской власти. Все сейчас сразу начнут говорить: «А как же высылка целых народов?». Были и высылки, разный был Советский Союз, но пафос освоения крайних дальних земель, пафос «Большевиков пустыни и весны» Луговского — это киплингианский пафос, ничего не поделаешь. Это тихоновский балладный строй, гумилевский «Путь конквистадора» и, конечно, Гумилев в наибольшей степени ученик Киплинга, а не французских декадентов, которых он так любил, переводил и влияния которых почти не испытал. Потому что «Путь конквистадора» — это чистейший Киплинг, и вся военная карьера Гумилева это чистое киплингианство — война с мировым варварством. Ну война закона с варварством. Ницше, конечно, — но воспринятый в том числе и сквозь колониальную призму Киплинга.
Надо сказать, что «Дети Марфы» в этом смысле стихотворение чрезвычайно поучительное: все помнят, что Марфа и Мария — две сестры Лазаря, в доме которых, собственно, и свершилось главное евангельское чудо. Марфа и Мария разделили свои обязанности. Мария омывала драгоценным миром ноги Христа — тут, кстати, любимая моя цитата, когда Иуда, казначей, говорит лицемерно: «Сколько нищих можно было бы накормить на эти деньги!», а Христос говорит: «Нищих всегда при себе имеете, а меня не всегда». Замечательная фраза, полная насмешки над этим лицемерием — и великолепной гордыни, конечно: фраза царя! И в этот момент Марфа хлопочет по дому, а Мария, которая села у ног Христа слушать его притчи, «избрала лучшую часть», — сказал Христос. И при полном понимании этой небесной, этой божественной правоты Киплинг добавляет от себя: но кто-то в это время должен хлопотать по дому, ничего не поделаешь. Мы дети Марфы.
 
Жизнь при всей ее устремленности к духу и при всей пронизывающей ее божественности все-таки не сводится к чистой духовности. Кто-то должен в это время элементарно накрывать на стол. И вот дети Марфы — наследники британской империи. Причем Киплинг прекрасно понимал, что делает обреченное дело, и Новелла Матвеева сказала, по-моему, даже с избыточной наглядностью:
 
 
…Так прощай, могучий дар, напрасно жгучий!
 
Уходи! Э, нет! Останься! Слушай! Что наделал ты? —
 
Ты, Нанесший без опаски нестареющие краски
 
На изъеденные временем холсты!
 
 
«Изъеденные временем холсты» — имперская идея. Но дело в том, что идея-то эта, как мы сейчас понимаем, это не просто идея империи и экспансии — это идея служения долгу. Это вовсе не культ национального эгоизма. Это как у Грэма Грина в «Силе и славе» — человек, для которого долг не пустой звук, и надо без причины, без каких-либо мотиваций, без награды, просто делать свое дело. Своего рода монашество в миру. Дело человека на Земле: устанавливать справедливость, защищать слабых, мешать «закону джунглей», действовать и заменить «закон джунглей», когда все-таки побеждает сильнейший, на закон человеческий, на закон христианский.
Это для Киплинга Мария и Марфа — две руки христианского Бога: одна заботится о духовности, другая — о том, чтобы жизнь была введена в рамки закона, чтобы жизнь была рациональна, контролируема и т. д. Маугли ведь действительно руководствуется одним законом: «…мы одной крови, ты и я!», для нас есть единственный нравственный закон. И он совершенствует «закон джунглей», делая его более гуманным, более рациональным. Маугли — это именно человек, ставший вождем зверей, но именно как вождя зверей и понимает Киплинг белого человека. Он пришел «на службу к покоренным угрюмым племенам, на службу к полудетям, а может быть — чертям» и пытается им внушить взрослые понятия. Ну, понимаете, «Суданские экспедиционные части»:
 
 
Знавали мы врага на всякий вкус:
 
Кто похрабрей, кто хлипок, как на грех,
 
Но был не трус афганец и зулус,
 
А Фуззи-Вуззи — этот стоил всех!
 
 
Уважение к этим полузверям, восхищение, любование ими и вера в конечную победу над ними. Именно это и делает Киплинг. Помните:
 
 
За твое здоровье, Фуззи,
 
За Судан, страну твою.
 
Первоклассным, нехристь голый,
 
Был ты воином в бою.
 
Билет солдатский для тебя
 
Мы выправим путем.
 
А захочешь поразмяться —
 
Так распишемся на нем.
 
 
Это такая амбивалентность, да, и уважение, и восторг, и знание «мы тебя подчиним». Это мерзко звучит в устах захватчика, но Киплинг пишет не о захватчике, а о цивилизаторе. Он так это видел. И распад этой империи был его личной драмой — не материальной, а духовной, конечно.