Салават-батыр (СИ)

— От офицера, прибывшего из Яицкого городка.
— А почему меня прежде не оповестили?
— Донесение от коменданта Симонова шло окольными путями и на неделю запоздало.
— Где ж теперь ваш офицер?
— В приемной дожидается. Позвать?
— Не надо, — мрачно сказал губернатор, окончательно приходя в себя после вчерашних обильных возлияний. Он молча нырнул в атласный стеганый шлафрок и, затягивая на ходу пояс, вышел к ожидавшему его офицеру.
Рейнсдорп внимательно выслушал сбивчивый рассказ взволнованного посланника.
— Да, плохи, видать, наши дела. Я-то уж думал, что после учиненного суда мы у них напрочь отбили охоту бунтовать… — вздохнул он, отпустив офицера. — Как же нам теперь быть, как поступить?
— Надобно нарочного в Петербург послать, Ваше превосходительство. Пускай подкрепление пришлют, — ответил секретарь канцелярии.
— Вы так полагаете? — неуверенно спросил генерал, склоняя лысую голову на обнажившуюся из-за распахнувшегося халата волосатую грудь. — Может, вы и правы, но я боюсь, что меня там неправильно поймут. Я ведь только на днях депешу отправил с подтверждением, что Пугачева у нас нет. И ежели я нынче свой же рапорт опровергну, вы представляете себе, в каком положении я могу оказаться?!.
— А что делать, Ваше превосходительство? Иного выхода я не вижу, — сказал Чучалов, пожимая плечами, и осторожно добавил: — Ради бога, я вас умоляю, возьмите себя в руки. — Он немного помолчал и вдруг воскликнул: — Кстати, я пригласил воеводу с товарищем и еще кое-кого. Они ждут ваших распоряжений.
Рейнсдорп застыл в нерешительности на месте. Без парика, с всклокоченными по обеим сторонам лысины волосами и в домашнем халате он выглядел, против обыкновения, неопрятным и приземистым. Его выпиравший живот впервые показался Чучалову таким огромным, а ноги — тощими, как у цыпленка.
— Ваше превосходительство, нам нельзя медлить, — напомнил он генералу.
— Однако, каков разбойник сей Пугачев, сколько страху нагнал! — невесело усмехнулся тот и, задумавшись на мгновенье, с сомнением спросил: — Неужто тот казак и в самом деле для России столь серьезную угрозу представляет?
— Кабы не представлял, вряд ли бы граф Чернышев так всполошился, Ваше превосходительство.
— О, я хорошо знаю президента Военной коллегии. И, замечу вам, у графа есть такая наклонность — излишне все драматизировать. Посему, покамест мы все как следует не выясним, предаваться панике не будем.
Секретарь, досадуя в душе на нерасторопного губернатора, топтался на месте, лихорадочно придумывая, как бы его переубедить.
— Ваше превосходительство, — осмелился он возразить ему в который раз, — ежели мы не примем срочных мер, все укрепления по яицкой линии окажутся не сегодня завтра в руках Пугачева.
— Donnerwetter! — снова чертыхнулся, негодуя, генерал. — Неужто некому с негодяем справиться?!
— Вся беда в том, что казаки сами ворота открывают и сотнями на его сторону переходят. Эдак бунтовщики, чего доброго, и на Оренбург замахнутся.
Настойчивость секретаря канцелярии возымела, наконец, должное действие, заставив Рейнсдорпа осознать всю меру опасности, исходящей от самозванца.
— Увы, с большой неохотой, но я вынужден признаться, Петр Никифорович, что вы правы, — сказал он, порывисто вставая, и вскоре скрылся за дверью, ведущей в его апартаменты.
Ивану Андреевичу Рейнсдорпу было не до завтрака. С усилием крякая, натянув на ноги ботфорты и облачившись в нарядный мундир, он вышел в коридор и, нахлобучивая на ходу парик, поспешил к военным, загодя приглашенным предусмотрительным Чучаловым.
Представ перед собравшимися, губернатор несколько раз причмокнул и начал:
— Господа, хочу предупредить вас сразу, у нас нет времени рассиживаться. Дело приняло самый неожиданный и весьма серьезный оборот!.. — От волнения у генерала перехватило дыхание. Он приостановился, судорожно втягивая в себя воздух, потом, немного придя в себя, принялся обрисовывать сложившуюся обстановку. Окончательно успокоившись, он вспомнил о своем высоком сане и, надувшись, как индюк, отдал первые распоряжения.
 
Озадачив своих помощников, губернатор с пафосом напутствовал их:
— Принять все меры для борьбы с бунтовщиками!.. Действуйте! С богом!
Сразу же после того, как участники совещания разошлись, к старшинам башкирских волостей и дорог были посланы в срочном порядке гонцы с предупреждениями о появлении шаек Емельяна Пугачева, выдававшего себя за императора.
  
II
 
Не прошло и получаса с того момента, как курьер вручил Юлаю Азналину приказ губернатора, и вот уже скачут к аулу, вздымая дорожную пыль, еще двое всадников.
Юлай, созвавший было сородичей на совет, завидев приближающихся с невообразимой скоростью конных казаков, запнулся на полуслове.
— Что еще стряслось?
Подъезжая к толпе башкир, казаки осадили взмыленных коней, и один из них громко спросил:
— Нет ли среди вас старшины Шайтан-Кудейской волости Юлая Азналина?
— Я тут, — отозвался Юлай и подошел к незнакомцам.
— Вот вам манифест, — сказал верховой и вручил ему бумагу.
— Какой такой манифест?
— Царев.
— Про что?
— Как прочитаете — узнаете, — бросил через плечо казак, поворотив коня назад. Не успели башкиры опомниться, как оба всадника растворились в быстро удаляющемся облаке пыли.
Народ застыл в ожидании, не сводя глаз с только что доставленной бумаги.
— Это тоже от губернатора? — спросил мулла.
Оставив его вопрос без ответа, Юлай протянул послание Салавату:
— На-ка, улым, почитай, что там батша пишет!
— Так ведь здесь по-русски написано.
— Ну и что. Как написано, так и читай. Потом разъяснишь, что к чему.
Салават вначале быстренько пробежал глазами текст, потом приступил к неторопливому чтению.
 
«Самодержавного амператора нашего, великого государя Петра Федаравича всероссийского и прочая, и прочая, и прочая!
 
Во имянном моем указе изображено Башкирскому народу: как вы, други мои, прежним царям служили до капли своей до крови, деды и отцы ваши, так и вы послужите за свое отечество мне, великому амператору Петру Федаравичу. Когда вы устоите за свое отечество, и ни источет ваша слава от ныне и до веку и у детей ваших. Будите мною, великим государям, жалованы… И каторые мне, государю, амператорскому величеству Петру Федаравичу винныя были, и я, государь Петр Федаравич, жаловаю я вас: рякою с вершин и до усья и землею, и травами…
 
Я, велики государь ампиратор, жалую вас Петр Федаравич.
 
1773 года сентября 23 числа».
 
Не разобравшие ни слова акхакалы окружили Юлая и Салавата и засыпали их вопросами.
— Про что написано?
— Абей-батша сама эту бумагу писала?
— Не томите. Объясните по-нашему, что это за письмо.
Салават поднял руку, требуя тишины.
— Абей-батша тут ни при чем. Это письмо Петр Федорович Третий написал, бывший император, — начал он.
— Вот те на! Тот батша вроде бы давным-давно помер!
— Нет, Петр-батша выжил, — уверенно сказал Салават. — Он долго скрывался, потом до наших краев добрался и объявил Абей-батше войну.
— Ну хорошо. Положим, он победит, отнимет у нее тэхет [62], а нам-то, башкортам, какой от этого прок?
— Тут про все написано, — отвечал Салават, тыча пальцем в манифест. — Петр-батша обещал нам волю дать и земли-воды наши вернуть.
— Иншалла! — воскликнул кто-то. И толпа возбужденно загудела.
— Услышь, Ход ай, наши молитвы!
— Неужто нам и впрямь суждено опять своей земле хозяевами быть?!.
 
Много повидавший в должности старшины Юлай хорошо понимал, что радость его сородичей преждевременна.
— Вы как та самая килен, что свекрови платье сшить обещала, не успев еще ни нити спрясть, ни ткани соткать. Рано нам радоваться, йэмэгэт. Я ведь только что вам указ губернатора показывал. А он так прямо и говорит, что тот атаман — ялган батша [63].