ЧВК "Пересвет" (СИ)
В последний момент я плавно изменил траекторию движения и попытался резко сбросить ход, для того чтобы остановиться рядом с противником, развернуть кабину и попробовать использовать прием вражеского пилота — влупить из пулеметов в уязвимое место кабины, только уже в упор.
Получилось так себе. Конструкция шагохода хороша для преодоления сложностей ландшафта, мощного разгона, но вот с аварийным торможением у него беда. Видимо электроника тормозит так же, как и человек — начинает сбавлять ход, переходя на мелкие быстрые шажки и только потом останавливается.
Я пролетел мимо, подняв в воздух тучи снега и мерзлого грунта, шагоходы обменялись очередями на расстоянии пары метров. Обзорное стекло, в которое метился противник, дало большую трещину, но выдержало. Моя же пальба никакого видимого ущерба.
Вражеский агрегат сорвался в бег, но для разворота ему требовалось пройти рядом с пехотой. Я тоже ускорился, поворачивая кабину в его направлении и ведя огонь короткими очередями.
Пилот опасался повернуть машину кормой, боясь, что я нанесу урон по уязвимым частям — он же не знал, что я не знаю куда именно нужно бить, и потому вынужден был поворачивать кабину в мою сторону.
Этим и воспользовались пехотинцы — в нужный момент они дали сильный залп своими мелкими ракетами в тот самый момент, когда шагоход уже почти вышел из поворота.
Взрыв полусотни ракет пошатнул многотонную машину, она потеряла устойчивость из-за развернутой кабины, оступилась и рухнула на полном ходу.
Я впервые видел, как катятся кубарем около сотни тонн железа. В прошлой жизни я наблюдал, как складывается башенный кран на стройке многоэтажки и считал, что ничего более впечатляющего уже не увижу, но падение шагохода изменило мою точку зрения.
Я остановил машину. На некоторое время вокруг воцарилась тишина. Поверженный противник оставался неподвижным, пехота притихла. Все ждали моей реакции.
Мгновения спокойствия оказались затишьем перед бурей, взорвавшейся в кабину воем датчиков, сигнализирующих непонятно о чём, но явно не о хорошем.
Я крутанул кабину и увидел еще два шагохода, направлявшихся прямиком на меня. И светились они жёлтыми сигнатурами.
Как же я мог забыть о вас, чуваки!
Но почему уже отключилась система свой-чужой? У них-то понятно, вручную. А у меня?
Ответ последовал сразу. Первый взрыв отшвырнул мой шагоход в сторону, электроника едва удержала его в вертикальном положении. Я инстинктивно кинул машину в сторону. Вовремя — на моем месте расцвела воронка взрыва.
Эти две машины были другой модели — более крупные, с ракетными установками в дополнение к турелям. Но и двигались они значительно медленнее, чем я.
Преимущество в скорости — это конечно хорошо, но и удача не могла быть бесконечной. А меня не покидало чувство, что свой лимит я на сегодня не то, что уже исчерпал, а залез в долг, причем сильно!
Взгляд упал на изображение одной из боковых камер. Один из пехотинцев подавал мне сигнал, размахивая фонарем. Значит поняли, что я свой! И дождались отряд.
Пора и мне рвать когти!
— Адиос, амигос!
Шагоходы медленно, но неумолимо. В воздух взвилась еще пара ракет, направляясь ко мне по баллистической траектории. Я приготовился сделать манёвр уклонения и одновременно открыл огонь.
Видимо эти модификации не могли шмалять ракетами без остановки — требовалось время на перезарядку или на отвод тепла.
Три шага в сторону, еще три назад. Ракеты легли точно туда, где я только что стоял.
Я вспомнил про люк в брюхе моего шагохода, поискал глазами нужный рычаг в кабине, пока разворачивай шасси в сторону пехоты, держа наступающего противника под непрерывным огнем.
— Вот ты где ты, родимый! — обрадовался я, наконец найдя этот рычаг.
Он находился прямо под сиденьем.
Взгляд упал на тело мертвого пилота, у которого на бедре был закреплён нож в ножнах. У меня созрел план.
Пока в кресле не было пилота, электроника блокировала основные функции управления. Но кто сказал, что пилот обязательно должен быть живой? В любом случае попробовать стоило.
— Прости приятель! — я потащил обезглавленного пилота в кресло. Это было непросто в тесном помещении кабины, да и ушибленное плечо не добавляло мне проворства. — Прости дважды, второй раз за то что сшиб тебе голову… Эх, навались!
Наконец я устроил пилота в кресле и как раз вовремя — снова взвыли сигналы оповещения о ракетной атаке. В этот раз мне с большим трудом удалось уклониться от взрывов.
Я отпорол ножом два куска ткани от униформы пилота и привязал его кисти к рычагам — одна рука направляла шагоход прямо на противника, вторая продолжала вести непрерывный огонь.
— Прости, приятель! Мне пора, — Я дернул за рычаг, открыл люк и выпрыгнул из шагохода, молясь, чтобы внизу оказался сугроб помягче.
Не оказался. Ударившись пятками о промерзшую землю, я еще раз подумал про исчерпанный лимит на удачу.
— Ну еще чуточку, совсем капельку! — взмолился я.
Я заторопился к "своим".
Где-то за спиной топал стальными ногами шагоход и разносился сухо треск пулеметов. Потом взрывы. Один и следом второй. На мгновение топот прекратился, но вскоре вновь раздался — сначала неуверенно и медленно, затем все быстрее.
Я оглянулся. Шагоход несся прямо на противника, весь объятый пламенем. От этой картины у меня даже защемило сердце — все-таки эта машина спасла меня, и не раз, за этот долгий и странный вечер. Который, к слову, еще не завершился.
— Прощай! — негромко сказал я и прибавил шаг. До позиций пехотинцев оставалось совсем немного.
Стало совсем темно. Я шёл, кривясь от боли и ушибов, гадая, осталось ли на мне хоть одно живое место. За спиной громко ухнуло, затем вспышка озарила округу ярко-желтым, но смотреть на это у меня уже не было сил.
— Тринадцатый? — раздался вдруг удивленный голос.
Именно так меня называл погибший бородач.
— Так точно, он самый. Тринадцатый, — ответил я, борясь с желанием поднять руки просто на всякий случай.
Голос говорившего доносился из-за спины, и отчего-то я знал, что на меня направлен ствол. Возможно даже не один.
— А где твой отряд? Где Семнадцатый? Погиб в той ходячей штуковине?
— Нет, его убило раньше. Я спасся чудом, — в моих словах не было ни капли лжи. — А шагоходом управлял я…
Договорить мне не дал смех. Причём смеялся не один говорящий, а ещё как минимум двое. Что смешного я сказал?
— Ты? — спросил уже другой голос. — Тот, что не в состоянии отрыть банку консервов ножом, взял и вот так вдруг уничтожил пару боевых машин неприятеля? Малышам будешь рассказывать свои сказки! А теперь вперёд, да поживее!
Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Ситуация усложнялась. Ещё несколько минут назад всё было довольно просто — вот враг, вот условные “свои”, вот задача выжить любой ценой. Сейчас же, когда я не имел никакого понятия о том, где я и почему все меня принимают за человека под позывным “Тринадцатый”, все мои страдания и тяготы могли пойти псу под хвост.
Сказать им, что на самом деле я не тот, за кого они меня принимают? Про Алтай, жёлтую бэху, аварию… Сочтут сумасшедшим, причём наверняка. Так себе вариант. Значит, придётся подыгрывать…
— Как именно умер Семнадцатый? — спросил вдруг один из конвоиров.
— Меня ранило в ногу, — я рефлекторно дотронулся до раны. — Семнадцатый выдернул осколок. Ещё заверил, что будет дёргать на счёт три, а сам рванул сразу же! Потом жижей залил и тут вдруг появился шагоход… Располовинило его очередью из пулемётов.
При словах об извлечении осколка раздались смешки. Видимо бородач не только со мной проделывал этот трюк!
— Может всё бы обошлось, будь мы с нормальной снарягой, а не с этими пукалками, — проворчал другой пехотинец.
— Поздняк метаться! Разведка накосячила — теперь уже не исправишь. Мы должны были запрыгнуть в аграрный мир, но вместо него очутились тут, в заснеженном аду, с кучей противников на огромных ходячих машинах!