Стальной пляж
Четвёртую причину можно назвать неспособностью отчётливо представить себе смерть. Самоубийству по этой причине были подвержены дети; многие финансово благополучные, индустриально развитые общества отмечали рост процента самоубийств в подростковом возрасте, и выжившие после неудачных попыток часто делились тщательно обдуманными фантазиями о том, как видят и слышат, что происходит на их похоронах, или сводят счёты с обидчиками: "Я им покажу, они пожалеют, когда меня не станет!"
Вот почему я сказала, что причин, возможно, пять. Не могла решить, выделять ли в отдельную категорию попытки покончить с собой — неважно, успешные или нет, — известные как "суицидальное действие". Авторитетные источники расходятся во мнениях о том, сколько самоубийств на деле были всего лишь призывом о помощи. В некотором смысле все они были таким призывом, пусть даже обращённым к бесстрастному Провидению. Помогите мне прекратить боль, найти любовь, отыскать смысл, помогите, я страдаю…
Так я сказала "возможно, пять"? Возможно, их шесть.
Вероятной шестой причиной было то, о чём я думала как о "Периодах Жизни". Мы все — большинство из нас — тайные гадатели на числах, подсознательные астрологи. Нас завораживают годовщины, дни рождения, свой и чужой возраст. Вот тебе тридцатник, тебе сороковник, тебе седьмой десяток, а тебе больше ста. В прошлом, когда люди в среднем едва переваливали за восемьдесят, эти слова говорили о человеке намного больше, чем сегодня. Сороковой день рождения означал, что жизнь наполовину прошла и наступает зловещее время, когда оценивают, какова была первая половина, и чаще всего остаются недовольны ею. Девяностолетие означало, что человек уже исчерпал отпущенное время и самое полезное из того, что ему осталось сделать, — это выбрать цвет своего гроба.
Возраст, обозначаемый числом с нулём на конце, был особенно тяжёлым. И поныне остаётся таким. Среди множества терминов мне попался один — "кризис среднего возраста". Он применялся давным-давно, когда середина жизни располагалась где-то между 40 и 50. Возраст с двумя нулями — стресс просто адской мощи. Раньше о столетних долгожителях писали в газетах. Данные, которые я изучила, свидетельствуют: даже если в наши дни он претендует на статус среднего, возраст "100" по-прежнему очень много значит. Можно разменять восьмой десяток, девятый, но вот сотку разменять — никак. Такое выражение просто не прижилось. Говорят "старше ста" или "старше двухсот". Скоро появятся люди старше трёх сотен лет. И оба эти магических рубежа отмечены всплеском количества самоубийств.
А вот это особенно заинтересовало меня, потому что… ну-ка, дети, что там сказала Хилди, сколько ей лет? И пусть отвечают не одни отличники.
* * *
Не знаю, позволяло ли моё исследование узнать нечто действительно важное, но это был способ занять себя, и я намеревалась продолжать. Я буквально поселилась в библиотеке и отлучалась только поесть и поспать. Но через четыре дня внутренний голос подсказал мне, что пора пойти прогуляться, и ноги принесли меня обратно в Техас.
Я гадала, что же будет со мной дальше. Смерть неотступно следовала за мной с тех пор, как я вернулась с острова Скарпа: Дэвид Земля, Сильвио, Эндрю, одиннадцать сотен и двадцать шесть душ в "Нирване"… Три бронтозавра… Я никого не забыла? Случится ли со мной наконец что-нибудь хорошее?
Я пробралась окольным путём, который обнаружила, пока скрывалась от журналистской братии. Не хотелось бы встретить никого из друзей из Нью-Остина, иначе пришлось бы постараться объяснить им, зачем я спалила свою хижину. Если самой себе я не могла это объяснить, что сказать им? Вот почему я перебралась через холм с другой стороны — и первой моей мыслью было: заблудилась… поскольку внизу была хижина. Затем я подумала — возможно, впервые с тех пор, как начались эти мытарства, — что теряю рассудок, потому что я не заблудилась, я была именно там, где и думала, и передо мной стояла моя хижина, целёхонькая, совсем такая же, какой была, прежде чем пламя поглотило её на моих глазах.
В такие минуты начинает не на шутку кружиться голова; мне пришлось сесть. Но через некоторое время я заметила две интересные вещи. Во-первых, хижина стояла немного не там, где раньше. Как будто передвинулась метра на три вверх по склону холма. Во-вторых, на самом дне небольшой впадины, которую я называла "лощиной", виднелась куча чего-то похожего на обугленные брёвна. Пока я их рассматривала, появилась третья достопримечательность: тяжело нагруженный ослик. Он показался из-за угла дома, мельком глянул на меня и уткнулся носом в ведро с водой, оставленное в тени.
Я встала и начала спускаться к хижине, и тут из неё вышел мужчина и стал разгружать животное, складывая груз на землю. Должно быть, он услышал мои шаги, потому что посмотрел вверх, улыбнулся, показав беззубые дёсны, и помахал мне. Я узнала его.
— Сауэдо [57], - окликнула я, — какого чёрта ты тут делаешь?
— Добрый вечерок, Хилди, — отозвался он. — Надеюсь, ты не против. Я просто поехал в город, а меня послали сюда, сказали побыть тут парочку дней и дать знать, когда ты вернёшься.
— Я всегда тебе рада, Сауэдо, и ты это знаешь. Mi casa es tu casa [58]. Просто… — я запнулась, снова оглядела хижину и вытерла пот со лба, — не думала, что у меня есть casa.
Он почесался и сплюнул в пыль.
— Ну-у… я не очень-то много знаю. Только вот что: мэр Диллон сказал, коли я не кину клич, завидев тебя снова в здешних краях, он сдерёт шкуру с меня и Матильды, — и он ласково похлопал ослицу, подняв тучу пыли.
Возможно, старина Сауэдо и перегибал палку, имитируя говорок Дикого Запада — но, как по мне, у него было на то полное право. Он был подлинным натуралом, в противоположность Уолтеру, естественному только с виду.
Сауэдо принадлежал к религиозной секте, разделявшей некоторые взгляды Христианских Учёных. Её адепты не отказывались от какой бы то ни было медицинской помощи и не молились об исцелении, когда заболевали. Отвергали они только омоложение. Позволяли себе стареть, а когда меры, необходимые для поддержания жизни, достигали предела, который Сауэдо описал мне как "уж больно много мороки", они умирали.
В этом всём даже был некий денежный интерес. Совет по Древностям ежегодно выплачивал сектантам небольшое вознаграждение за то, что они своим существованием избавляли общество от необходимости решать щекотливый этический вопрос. Не будь их, неизвестно, как удалось бы сохранить даже небольшую контрольную группу людей, не улучшенных чудесами современной медицины.
Сауэдо был одним из немногочисленных старателей, бродивших по Западному Техасу. Его шансы обнаружить золотую или серебряную жилу были ничтожны, а на самом деле — равнялись нулю, потому что ничего подобного не было заложено в техническом задании, когда парк строился. Но управляющие уверяли, что кое-где в Техасе есть три небольшие залежи алмазоносных минералов. Пока ни одну из них ещё никто не нашёл. Сауэдо и три-четыре его приятеля расхаживали по местности с кирками, мотыгами, прочим снаряжением и осликами, возможно, втайне надеясь обнаружить их. Как бы там ни было, что делать с пригоршней алмазов? Они наверняка даже не оправдают затраченных на них усилий.
Однажды я спросила Сауэдо об этом, совсем давно, когда не знала, что в исторических парках невежливо задавать подобные вопросы.
— Вот что я скажу тебе, Хилди, — ответил он без обиды. — Я отдал сорок лет работе, которая мне не особенно нравилась. Я не такой уж дурак, каким могу показаться; насколько я это дело не любил, я понял, только когда уволился. А когда вышел на пенсию, приехал сюда — и полюбил солнечный свет, жару и открытые пространства. Обнаружил, что почти совсем утратил вкус к общению. Теперь я могу выносить людей лишь в малых дозах. И счастлив. Общества Матильды мне вполне хватает, а благодаря старательству есть чем заняться.