Стальной пляж
Некоторое время гомон не смолкал, потом немного стих, я уселась и принялась ждать возвращения Эндрю.
Вдруг толпа завопила так, что показалось — стены вот-вот рухнут. "Фанаты", — с презрением подумала я.
Как бы там ни было, крики усиливались, и я забеспокоилась: что произошло?
А потом дверь распахнулась и Эндрю МакДональда внесли на носилках.
* * *Ничто на свете на самом деле не так просто, каким кажется с первого взгляда. Эндрю сражался в смертельном матче… но что это значило?
Я понятия не имела. Видела всего несколько матчей и знала, что даже в обычных поединках наносят такие удары, после которых не выжить без современной медицинской техники. Я наблюдала, как в перерывах между раундами бойцам оказывают медицинскую помощь, штопают их на скорую руку, восполняют потерю биологических жидкостей.
Обычно в ознаменование победы проигравшему отрезали голову — это одна из причин любви поклонников к слеш-боксингу и явный признак того, что обезглавленному не слишком повезло… Но можно ли сказать так о Верховном Перцере? Он прекрасно обходился без тела. Единственной действительно смертельной раной в наши дни оставалось разрушение мозга, да и то ГК работал над решением этой проблемы.
Похоже, для смертельных матчей правила были иными. Ещё мне показалось, что никто не был ими доволен, за исключением, может, разве что Эндрю.
Я не видела, какие раны он получил, но голова по-прежнему была у него на плечах. Тело скрывала промокшая от крови простыня. Позднее я сделала вывод, что для смертельных матчей установлена некая иерархия ранений: одни из них обслуживающему персоналу ринга дозволялось лечить, другие признавались смертельными. Поверженного соперника не лишали головы: было бы слишком жутко потрясать в воздухе башкой по-настоящему убитого. Мне сказали, что этот ритуал заменил собой удар милосердия и должен был некоторым образом более очевидно символизировать победу. Поди разберись.
Кроме того, впоследствии я узнала, что никто как следует не разбирался, что делать в сложившихся обстоятельствах. С тех пор, как смертельные матчи были разрешены той неясной правовой зоной, что известна под названием консенсуального суицида, сражаться в них рискнули всего три бойца. Только один из них получил рану, отвечавшую всем требованиям к смертельной — и на смертном одре сделал признание, смысл которого вкратце сводился к следующему: "Возможно, всё-таки это была не слишком удачная мысль". Его оживили, залатали и с позором отправили на пенсию, ко всеобщему огромному, хотя и глубоко скрытому, облегчению. По поводу двух оставшихся любителей рисковать жизнью на ринге давно было принято молчаливое соглашение не сводить их вместе, поскольку такой матч обязательно поставил бы помощников бойцов, их юристов и руководство спортивных залов именно в то неприятное положение, в каком они находились сегодня. На лицах прямо читалось: "Мы что, правда дадим этому безмозглому сукину сыну сдохнуть у нас на глазах?"
На поиск ответа оставалось не слишком много времени. Через всю комнату до меня долетал звук, исходивший от Эндрю, и я понимала, что слышу предсмертный хрип.
Мне было не слишком хорошо видно умирающего. Для него было бы безумием надеяться, что его последние мгновения протекут безмятежно. Дюжина людей сгрудилась вокруг: некоторые лихорадочно предлагали помощь, иные беспокоились о корпоративной ответственности и лишь немногие отстаивали право Эндрю умереть так, как ему хотелось.
Руководство Бадьи Кровищи много лет пребывало в растерянности по поводу смертельных матчей. С одной стороны, они гарантировали приток посетителей: стадионы всегда были полны, когда зрителям предлагалась возможность пощекотать нервы созерцанием настоящей смерти. С другой же, никто не знал, как отреагирует публика, если кто-нибудь и вправду погибнет во славу спорта перед лицом Господа и всех собравшихся. Господствовало мнение, что это не слишком хорошо сказалось бы на бизнесе. Масштабы зрительских аппетитов к безвредному насилию в спорте и увеселительных мероприятиях никто не измерял, но реальную смерть, хоть она и сенсационна, намного легче перенести, если она рассматривается как случайность. Так было с Дэвидом Землёй и посетителями "Нирваны".
Следует отдать должное персоналу спортивной арены: им было не по себе от самой идеи, а не только от юридической стороны добровольного самоубийства. Худшим грехом, в котором их можно было бы обвинить в сложившихся обстоятельствах, было то, чем страдаем мы все: неспособность представить, что случится самое плохое. До сих пор в смертельных матчах никто не погиб, и они надеялись, что так и не погибнет. А теперь боец умирал.
Не обошлось без отчаянных попыток спасения. Люди, столпившиеся вокруг Эндрю, напомнили мне — как часто случается в жизни — сцену из фильма. Вы и сами видели такие: в картинах о войне, когда медики собираются вокруг раненого товарища, пытаясь спасти его жизнь, друзья встают у изголовья и твердят, мол, всё будет хорошо, приятель, у тебя рана на миллион долларов, ты окажешься дома в компании милашек раньше, чем успеешь об этом подумать… а в глазах их читается: ему конец. И — странное дело, может быть, из-за игры света — мне привиделась другая сцена: священник наклоняется над ложем с розарием в руках, выслушивает исповедь и проводит последний обряд. На самом деле все старались уговорить МакДональда согласиться на лечение: "Ну же, пожалуйста, уступите — и мы спокойно разойдёмся по домам, утрём пот, напьёмся покрепче и представим, будто этого треклятого несчастья не было… Боже милосердный…"
Он всем отвечал отказом. Постепенно мольбы становились всё менее страстными, некоторые просители даже сдались и отбежали к стене, съёжились рядом со мной, как будто раненый был заразным. Наконец кто-то наклонился достаточно низко, чтобы расслышать, что он пытается сказать, оглянулся и жестом подозвал меня.
Я удивилась, что смогла приблизиться: ног я не чувствовала. Но как-то мне удалось наклониться над умирающим. В нос ударил смрад его крови, вспоротых внутренностей… от него пахло смертью. Он схватил меня за руку с неожиданной силой и попытался приподняться к самому моему уху, потому что голоса у него уже почти не осталось. Надеюсь, он не чувствовал боли; потом мне подтвердили, что так и было: к боли он никогда не стремился и всегда приглушал её перед схваткой. Он закашлялся.
— Позвольте им помочь вам, Эндрю, — сказала я. — Вы уже доказали своё.
— Нет никакого "моего", — кашлянул он. — Нечего им доказывать.
— Вы уверены? Это не позор. Я не перестану уважать вас.
— Дело не в уважении… должен пройти до конца, иначе нет смысла.
— Но это безумие. Вы могли погибнуть в любом матче. Вам не обязательно умирать сейчас, чтобы подтвердить это.
Он покачал головой и страшно раскашлялся. Затем обмяк — и я подумала, что он уже мёртв, но вдруг его рука слегка сдавила мою, и я наклонилась к самым его губам.
— Обманули, — произнёс он и умер.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Общеизвестно, что в наши дни, в наш век никто не ходит в библиотеки. И это неправда.
Зачем тратить время и утруждать себя поездкой в огромное здание, где хранятся настоящие бумажные книги, если можно не выходя из дома получить любую содержащуюся в них информацию плюс триллионы страниц данных, существующих только в блоках памяти? Если вы не знаете ответа на этот вопрос раньше, чем он будет задан, значит, вы просто не любите книги и мне ничего не удастся вам объяснить насчёт них. Но если прямо сейчас, каков бы ни был час дня или ночи, вы встанете из-за своего терминала, доедете на поезде до здания административного центра Кинг-сити, подниметесь по ступеням итальянского мрамора и пройдёте между статуями Знания и Мудрости, перед вами раскинется Великий книжный зал, наполненный сдержанным гулом — рабочим шумом всех великих библиотек, звучащим ещё с тех времён, когда книги писали на свитках папируса. Пройдитесь мимо рядов старых дубовых столов, за которыми сидят исследователи, встаньте в центре купола, рядом с Библией Остина Гутенберга в стеклянном шкафу, взгляните на бесконечные ряды полок, лучами расходящиеся вдаль. И если вы хоть сколько-нибудь любите книги, это успокоит вашу душу.