Стальной пляж
— Далековато ты забрался от Миссисипи, а, крикливое ничтожество? — поддразнила я.
— О чём ты, чёрт тебя дери?
— Не важно. Ты как раз тот, кого я хотела видеть. Помоги мне разгрузить эти доски, будь добр! В одиночку я провожусь с ними целый день.
Он изумлённо уставился на меня, а я подошла к телеге, ожидавшей меня уже целый час. Она была нагружена доверху свежими досками превосходного качества из Пенсильвании — я собиралась использовать их для пола хижины, когда руки дойдут. Я забралась в кузов телеги и ухватила доску за один конец:
— Ну, давай, иди сюда, хватайся с другого конца.
Уолтер обдумал предложение, затем потащился ко мне. Подозрительно косясь на мирную группу мулов, он далеко обогнул её. Кряхтя, приподнял свой конец доски, и мы перекинули её через борт.
Когда мы сбросили достаточно досок и вошли в рабочий ритм, он заговорил:
— Я терпелив, Хилди.
— Ха.
— И всё же я таков. Чего ещё ты хочешь? Я ждал дольше, чем стало бы ждать большинство на моём месте. Ты утомилась, спору нет, тебе нужно было отдохнуть… хотя у меня в голове не укладывается, как подобное можно считать отдыхом.
— Чего ты ждал?
— Пока ты вернёшься, конечно же. Вот зачем я и пришёл. Перерыв кончился, подруга. Пора назад в реальный мир.
Я опустила свой конец доски на штабель, вытерла лоб тыльной стороной руки и уставилась на Уолтера. Он ответил мне пристальным взглядом, потом отвёл глаза и жестом указал на груду дерева. Мы взялись за новую доску.
— Могла бы предупредить меня, что собираешься в творческий отпуск, — укорил Уолтер. — Я не жалуюсь, просто так было бы проще. Зарплата, разумеется, по-прежнему шла на твой счёт в банке. Не хочу сказать, что ты не заслужила, у тебя накопилось… шесть или, может, семь месяцев отпуска?
— Скорее семнадцать. Я никогда не брала отпусков, Уолтер.
— Всегда возникало что-нибудь срочное. Ты же знаешь, как это бывает. А я знаю, что ты заслуживаешь и большего, но не думаю, что ты подставишь меня и возьмёшь все отпуска подряд. Я тебя знаю, Хилди. Ты ведь так со мной не поступишь.
— А ты проверь.
— Смотри: из того, что стряслось, получился такой грандиозный материал. Ты единственная, кому я доверил бы работу над ним. Но что…
Я бросила конец последней доски. Уолтер вздрогнул от неожиданности, разжал руку и отскочил. Тяжёлый груз с грохотом рухнул на дно телеги.
— Уолтер, я совершенно серьёзно не желаю ничего об этом слышать.
— Хилди, будь умницей, ведь никто другой…
— Этот разговор начался не с того конца, Уолтер. Так или иначе, тебе всегда удавалось удерживать меня. Думаю, именно поэтому я и не пришла прямиком к тебе и не высказала всё начистоту. Это была моя ошибка, теперь мне это ясно, так что я собираюсь…
Он протянул руку, и я в очередной раз попалась на удочку.
— Пришёл я сюда вот зачем… — сообщил Уолтер, уставился в землю, затем робко покосился на меня, будто провинившийся малыш, — в общем, я хотел принести тебе вот это.
В руке у него была моя фетровая шляпа, измятая сильнее обычного после долгого путешествия в заднем кармане его брюк. Я поколебалась, но взяла её. На лице Уолтера появилось некое подобие полуулыбки — и если бы я увидела в ней хоть грамм злорадства, то запустила бы злосчастным головным убором ему в морду. Но злорадства не было. Я разглядела другое — капельку надежды, чуть-чуть беспокойства и, поскольку это было лицо Уолтера, нечто вроде угрюмой-но-почти-симпатичной застенчивости. Должно быть, подобное далось ему непросто.
Ну что тут поделаешь? Швырнуть шляпу обратно было никак нельзя. Не могу сказать, что мне когда-либо нравился Уолтер, но я не испытывала к нему ненависти и уважала его как журналиста. Вдруг я заметила, что мои руки движутся — машинально, бессознательно они пытались вернуть шляпе форму, углубляли вмятинку на тулье, большие пальцы ощущали приятное прикосновение материала. Этот момент внезапно сделался глубоко символичным, чего мне менее всего хотелось.
— На ней до сих пор кровь, — произнесла я.
— Не смог отчистить как следует. Хочешь, заведи новую, если эта пробуждает дурные воспоминания.
— Так или иначе, всё это не имеет значения, — пожала я плечами. — Спасибо за хлопоты, Уолтер.
Я бросила шляпу на кучу опилок, погнутых гвоздей, бракованных реек, обрезков досок и скрестила руки на груди:
— Я уволилась.
Уолтер долго смотрел на меня, затем кивнул, вытащил из заднего кармана штанов насквозь мокрый носовой платок и промокнул лоб.
— Если не возражаешь, я не буду помогать тебе доделывать, — сказал он. — Мне пора возвращаться в офис.
— Конечно! Послушай, ты не мог бы перегнать телегу обратно в городок? Погонщик мулов сказал, что вернётся за ней до темноты, но я беспокоюсь за мулов: их одолеет жажда, так что было бы…
— Что такое мул? — перебил он.
* * *В конце концов я усадила его в телегу, задницей на голый бортик, дала в руки поводья и проследила, как он с выражением сомнения на жёлчном лице медленно двинулся по просёлочной дороге к городу. Должно быть, он вообразил, что "правит" мулами. "Попробовал бы ты заставить их свернуть в сторону с пути!" — подумала я. Единственной причиной, по которой я позволила ему питать эту иллюзию, было то, что мулы знали дорогу.
Уолтер стал моим последним гостем. Я подождала, не покажутся ли Фокс или Калли, но тщетно. Я рада, что не встретилась с Калли, но была немного уязвлена тем, что Фокс предпочёл держаться подальше. Бывает ведь, хочется одновременно двух взаимоисключающих вещей… Я действительно хотела, чтобы меня оставили в покое — но он мог хотя бы попытаться, ублюдок.
* * *Моя жизнь покатилась по привычной колее. Я вставала с рассветом и работала над хижиной, пока жара не становилась нестерпимой. Тогда я тащилась на сиесту в Нью-Остин, чтобы хлебнуть пару глотков домашней бражки, которую бармен именовал подпольным виски, да перекинуться в покер с Недом Пеппером и прочими завсегдатаями. В салуне мне приходилось носить рубашку — половая дискриминация чистейшей воды, одна из тех, что, должно быть, превращали в ад жизнь женщины 1800-х годов. Во время работы я надевала только брюки из грубой бумажной ткани, сапоги и сомбреро, защищавшее голову от солнечного удара. Выше талии я загорела, как орешек. Как могли женщины Западного Техаса носить летом то, во что были закутаны девушки из бара, для меня одна из величайших в жизни загадок. Правда, если вдуматься, мужчины одевались так же тепло. Загадочная всё-таки культура была на Земле.
С приближением вечера я возвращалась в хижину и трудилась до заката. В сумерках готовила ужин. Иногда ко мне присоединялся кто-нибудь из друзей. Я приобрела определённую известность своими галетами на пахте и извечным горшочком бобов, в которые добавляла самые невероятные ингредиенты. Возможно, я смогла бы построить новую карьеру, если бы мне удалось заинтересовать жителей Луны изысками техасского чили.
Я всегда проводила час без сна после того, как угасал последний луч дня. Разумеется, мне не с чем сравнивать, но казалось, будто ночной вид звёздного неба — вероятно, самая близкая к реальности штука, такая же, что я увидела бы, если бы перенеслась в настоящий Техас, на настоящую Землю, теперь, когда с неё исчезла вся человеческая грязь. Это было восхитительно. Ничего общего с ночью на поверхности Луны — гораздо меньше звёзд, но в этом-то и прелесть. Ибо, с одной стороны, на лунное ночное небо всегда смотришь через как минимум одно толстое стекло. И никогда не почувствуешь освежающий ночной бриз. С другой — лунное небо чересчур сурово. Звёзды сияют безжалостно, не мигая, смотрят вниз без снисхождения к Человеку и всем его тщаниям. А большие и яркие звёзды Техаса подмигивают тебе. Они понимают и разделяют шутку. За это они мне и нравились. Когда, вытянувшись на своём походном ложе, я слушала, как койоты воют на "луну" — я и их тоже любила, именно за это, хотелось подвыть им… — на меня нисходило состояние, максимально близкое к покою, который я когда-либо находила или сумею найти.