Стальной пляж
— Пойдем, прогуляемся, — предложила она и устремилась прочь. Я поспешила догнать её и запрыгала по нескончаемым лестничным пролётам вниз, на поверхность.
Снаружи Луны можно преодолеть огромные расстояния за совсем короткое время. Лучший способ передвижения — прыжки с пятки на носок, чуть разворачивая ноги в стороны. Нет смысла выпрыгивать слишком высоко, это пустая трата сил.
Я знаю, что на Луне до сих пор есть места, где нетронутая пыль простирается на необозримые пространства. Таких мест немного, но они остались. Недра моей родной планеты не слишком богаты, все интересные места были рассмотрены и нанесены на карту ещё с орбиты, так что нет особых поводов забредать в самые отдалённые районы. Отдалённые в том смысле, что они далеки от центров расселения людей, а так-то в любую точку лунной поверхности легко попасть на спускаемом аппарате или гусеничном вездеходе.
Везде, где мне довелось побывать, поверхность выглядела очень похоже на территорию вокруг Базы Спокойствия: следов на ней так много, что начинаешь недоумевать, куда же делась та толпа, что их оставила — поскольку вокруг в большинстве случаев нет ни души, кроме тех, с кем ты путешествуешь. Дело в том, что с Луны никогда и ничто не исчезает. Люди постоянно живут на ней вот уже почти два с половиной века. И каждый раз, как кто-нибудь выходит прогуляться или выбрасывает пустой кислородный баллон, свидетельство этого остаётся до сих пор — так что место, куда раз в три-четыре года приходит не больше двух человек, выглядит так, словно по нему совсем недавно прошли сотни людей. А Базу Спокойствия посещает куда больше народа. Здесь нет ни одного квадратного миллиметра непотревоженной пыли, а слой мусора такой толстый, что его периодически сгребают в кучи. Мне попались на глаза жестянки из-под пива сто- и пятидесятилетней давности по соседству с банками, которыми торгуют в Парке Армстронга в наши дни.
Стоит пройти чуть дальше, и хлама становится поменьше. Следы постепенно сливаются в стихийные тропинки. Думаю, в людях сильно стадное чувство, даже если и стада никакого нет, и местность такая плоская, что совершенно нет разницы, куда идти.
— Прошлой ночью ты отчалила слишком рано, — сказала Лиз, и из-за радио это прозвучало так, будто она стояла рядом со мной, тогда как её фигура виднелась метрах в двадцати впереди меня. — Как раз началось небольшое оживление.
— Я думала, и так было достаточно оживлённо, пока я была там.
— Тогда ты наверняка видела, как герцог Боснии устроил заварушку с чашей для пунша.
— Нет, это я пропустила. Но чуть раньше ввязалась в небольшую заварушку с ним самим.
— Так это ты была? Тогда всё из-за тебя! Он безумно разозлился. Очевидно, ты мало покусала и поцарапала его — он ведь воображает, что если не лишился одного-двух кило плоти после скачки на простынях, то его партнёрша недостаточно старалась.
— Он не жаловался.
— И не стал бы. Клянусь, я думаю, мы с ним родственники, но он такой тупица! Господь отмерил ему мозгов меньше, чем отвёртке для левшей. После твоего отъезда он упился в зюзю и решил, что кто-то подсыпал яду ему в пунш. Схватил чашу, перевернул вверх дном и принялся колотить ею людей по головам. Мне пришлось вмешаться и вырубить его.
— Интересные у тебя вечеринки…
— Да, не правда ли? Но я не об этом собиралась тебе рассказать. Мы так здорово веселились, что совсем забыли про подарки, так что в конце концов я созвала всех в кружок и стала разворачивать дары.
— Ты получила что-нибудь миленькое?
— Ну-уу, у некоторых дарителей хватило ума прилепить к коробке квитанцию. Я смогу хоть немного возместить расходы. Так вот, на одном из подарков было написано, что он от графа Донегольского [43] — мне следовало бы насторожиться, но что я знаю об этом треклятом Соединённом Королевстве? Я подумала, что Донегол — провинция Уэльса или нечто в этом роде. Я знала, что не знакома с этим графом, но разве всех упомнишь? Открыла подарок, а он оказался от неисправимых шутников — ирландских республиканцев!
— О, нет…
— С давних пор их клан враждует с моим. Я и моргнуть не успела, как мы все оказались вымазаны зелёной дрянью — понятия не имею, откуда её берут, зато теперь знаю, чем она пахнет. На том вечеринка и закончилась. Вот прямо так. Впрочем, всё равно мне пришлось отправлять половину гостей по домам, как багаж.
— Ненавижу этих придурков! В день Святого Патрика никуда присесть нельзя, чтобы не обнаружить под собой зелёную подушку-пердушку.
— Думаешь, тебе так плохо? Каждый писюн в Кинг-сити считает своим долгом семнадцатого марта разрядить в меня пистолет, чтобы потом хвастаться друзьям, как он лихо всадил пулю в кровавую принцессу Уэльскую. А дальше будет ещё хуже…
— Да, тяжела ты, шапка Мономаха…
— Ничего, я им всем надаю по башке. Я знаю, где живёт Пэдди Флинн, и покажу ему, даже если у мэра, да и у всего треклятого муниципального совета губа лопнет, как у зайца.
Мне пришло в голову, что не каждый день встретишь столь колоритную личность, как новая королева. Который раз я задалась вопросом, что я здесь делаю. Оглянулась назад и увидела, что четырёхэтажная постройка-стадион вокруг места приземления вот-вот скроется за горизонтом. Когда скроется, тут легко будет потеряться. Не то чтобы это меня обеспокоило… В скафандр встроено около семнадцати различных видов сигнализации и устройств обнаружения, а ещё компас и, возможно, вещи, о которых я даже не догадываюсь. Вовсе ни к чему вспоминать туристические приёмчики — замечать, в какую сторону ложится твоя тень, и тому подобное…
Но ощущение одиночества слегка угнетало.
Да и были мы на самом деле вовсе не одиноки. Я заметила ещё одну компанию любителей пеших прогулок на гребне невысокого холма слева от нас. Где-то вверху вспыхнул свет, я подняла голову и увидела, как один из поездов "Тяжёлого припадка" описывает дугу над нами в свободном полёте — на одном из опасных участков своей трассы. Он кружился веретеном — этот манёвр я помню особенно живо, поскольку сидела в головном вагоне. Точнее, свисала на ремнях безопасности и наблюдала, как лунная поверхность каждые две секунды принимается вертеться волчком. И вдруг большой ком полупереваренных карамельных зёрнышек и лакричных леденцов размазался по стеклу прямо передо мной, едва не зацепив меня по шее. В тот момент я пожалела обо всём, что съела за последние шесть лет, и задумалась, не увижу ли я вскоре добрую порцию этой пищи по соседству с остатками сладкого пиршества на стекле. И то, что я смогла удержать всё в себе, было самым удивительным, что мне когда-либо удалось сделать.
— Ты когда-нибудь каталась на этой чёртовой штуке? — спросила Лиз. — Я пробую раз в пару лет, когда на душе становится совсем противно. Клянусь, в первый раз мне показалось, что я втянула задницей дюймов шесть резинового наполнителя из сидения. А потом было уже не так плохо. Примерно как клизма, обмотанная колючей проволокой.
Я не ответила — не уверена, что знаю, как именно можно ответить на подобные слова — а она остановилась в ожидании, пока я подтянусь. В левой руке у неё появился небольшой приборчик, она стала нажимать на кнопки, и я увидела, как вспыхнул узор из лампочек, по большей части красных. Затем они одна за другой сменились на зелёные. Когда зелёным засветилась вся панель, Лиз открыла лючок для технического обслуживания на груди моего скафандра и внимательно изучила, что там внутри. Нажала ещё пару кнопок, выпрямилась и показала мне большие пальцы. Потом повесила свой прибор за ремешок мне на шею, упёрла руки в бока и взглянула на меня:
— Ну что, ты хотела поговорить так, чтобы никто не подслушал. Валяй, детка!
— А что это за штуковина?
— Глушилка. То есть она искажает все сигналы, что посылает твой скафандр, но не настолько, чтобы за тобой выслали поисковую партию. Машины на орбите и в глубине планеты получают нужные им сигналы — но не настоящие, а те, которые подсовываю я. Здесь нельзя просто шагнуть в сторону и обрубить все навороченные меры безопасности. Сигнал от тебя всё равно исходит, и он сам по себе — как экстренный вызов. Но теперь никто не может нас услышать, положись на мое слово.