Стальной пляж

— Можно заставить сцену выстрела выглядеть еще правдоподобнее, если прикрепить к задней стороне глазных яблок малюсенькие зарядики. Когда пуля ударит в голову, они сдетонируют, и глаза вылетят из орбит прямо в камеру, правильно? И заодно создадут прелестное кровавое облачко, которое поможет скрыть любое отступление от реализма.
О мое ухо что-то терлось. Я повернул голову со скоростью, с какой поворачивают гигантский телескоп в кратере Коперник, и увидел босую ступню. Я было принял ее за мою собственную — но тут прибыл почтовый голубь с донесением, что мои ступни находятся километрах в трех позади, на концах вытянутых ног, и что носки их оттянуты. Я повернул голову в другую сторону и увидел вторую ступню. Как я понял, это была ее ступня. Возможно, и первая принадлежала ей же.
— Но все портит проклятая стальная броня… Чтоб ее! Сказать не могу, какой — прошу извинить за выражение — головной болью эта штука порой оборачивается. Особенно если девять из десяти режиссеров требуют, чтобы выстрел в голову был снят в замедленном режиме. Приклеиваешь статисту на лоб накладку, заполненную помадой "Макс Фактор" номер три, чтобы рана выглядела сочнее, добросовестно воронишь сталь, защищающую мозг, чтобы она — как ты надеешься — выглядела дыркой в голове, когда будет сорвана кожа… и что же? Чертова пуля прошивает все насквозь до самой брони и выставляет ее напоказ. Дно пулевого отверстия дает ярчайший металлический блик, режиссер рвет и мечет, и — делать нечего, нужен новый дубль!
Может, я на корабль попал?.. Это объяснило бы качку, которую я ощущал. Но я помнил, что нахожусь в "Слепой свинье", и вряд ли бар вместе со всеми посетителями мог оказаться в море — разве что его вырезали целиком из его стальной катакомбы и погрузили в воду. Нет, маловероятно… Я решил, что мне по-прежнему не хватает данных, и отважно взглянул между нашими с женщиной телами.
Поначалу увиденное показалось мне лишенным всякого смысла. Я увидел словно бы в перевернутый телескоп собственные ноги и ступни с оттянутыми носками — такими маленькими и далекими они представились. И вдруг… они исчезли из виду! Затем появились снова. А куда же делись ноги женщины? Их я не увидел. Ах, да, раз ее ступни щекочут мне уши, значит, ее ноги и есть то, что прижимается к моей груди. Значит, она лежит на полу, на спине. Теперь понятно, что означает движение, которое я увидел. Я прекратил двигаться вверх-вниз и сказал партнерше:
— Мне больше не хочется.
А она все продолжала рассуждать о трудностях съемки выстрела в голову… Я понял, что ей не было до нашего совокупления вовсе никакого дела — во всяком случае, не больше, чем мне. Я поднялся с пола — женщина ни на секунду не запнулась — и осмотрел комнату. Неподалеку от нас обнаружились брюки; они были на миллион размеров меньше, чем мне требовалось, но, по всей видимости, все-таки были моими. Я взял их и с неторопливостью, достойной Гаргантюа [14], поднял сначала одну, потом другую ногу. И — оп-ля! — брюки оказались мне впору. Я споткнулся о штору, закрывавшую выход, и ввалился в общий зал "Свиньи".
От стойки меня отделяло не больше двадцати шагов. Но за это расстояние я с катастрофической скоростью уменьшился. Это ощущение показалось не таким уж и неприятным, хотя был момент, когда мне пришлось ухватиться за спинку одного из стульев у стойки, чтобы не упасть. Довольный собой, я с превеликой осторожностью вскарабкался на кожаное сидение и потребовал:
— Бармен! Повторите мой последний заказ.
Парня, что торчал за стойкой, прозвали Глубокой Глоткой [15], поскольку по долгу службы ему было известно о знаменитостях чрезвычайно много. Вероятно, у него было и другое имя, но его никто не знал, и нам всем казалось, что так и должно было быть. Он кивнул и собрался уже отойти, но какая-то женщина уселась на стул рядом со мной и схватила его за руку.
— На этот раз не надо примешивать ничего тяжелого, ладно? — попросила она.
 
Я увидел, что это Крикет. Она улыбнулась мне. Я ответил ей тем же, пожал плечами и кивнул в ответ на вопросительный взгляд Глубокой Глотки. Степень опьянения клиентуры его не волновала. Пока вы можете сидеть за стойкой — и платить — он вас обслужит.
— Как дела, Хилди? — спросила Крикет.
— Лучше не бывает, — ответил я, наблюдая за приготовлением моего напитка.
Крикет ненадолго замолчала. Я чувствовал, что она еще о многом хочет спросить. Для чего, в конце концов, существуют друзья?
Мне подали коктейль в одном из фирменных "свинских" голографических стаканов. Возможно, "Свинья" была единственным баром на Луне, где еще использовалась такая посуда. Она появилась в середине двадцать первого века, и это довольно милое изобретение. В толстое стеклянное дно заключен чип, который проецирует объемную картинку над самой поверхностью жидкости. Мне довелось повидать стаканы с хороводом дельфинов, виндсерферами, крохотной командой игроков в водное поло — озвученной шумом восторженной толпы — и с капитаном Ахавом, мечущим гарпун в Великого Белого Кита [16]. Но самый популярный стакан в "Свинье" — учитывая особую манеру Глубокой Глотки смешивать напитки — это стакан с ядерным взрывом на атолле Бикини. Я даже забыл отхлебнуть, увлекшись его разглядыванием. Взрыв начинается с ярчайшего света, затем светящаяся точка превращается в изумительно детализированное оранжево-черное грибовидное облако, ножка гриба удлиняется до шести дюймов и рассеивается, словно от ветра. Потом все взрывается снова. Полный цикл смены картинок занимает примерно минуту.
Я рассматривал малюсенькие военные корабли в лагуне, пока до меня не дошло, что сцена взрыва разыгрывается передо мной уже раз двенадцатый подряд и что я скрючился, упираясь подбородком в стойку. По всей вероятности, чтобы было лучше видно. Я выпрямился в легком замешательстве и украдкой покосился на Крикет. Но она была увлечена составлением грандиозного узора из влажных кругов, что оставались на стойке от донышка ее стакана. Я потер бровь и повернулся на стуле, чтобы взглянуть, кто еще есть в баре.
— Обычная разношерстная компания, — сообщила Крикет.
— Разношерстнейшая из разношерстнейших, — согласился я. — На самом деле, слово "разношерстный", должно быть, было изобретено всего лишь для описания того, что мы сейчас тут наблюдаем.
— Возможно, нам следует отправить это слово на заслуженный отдых. Выделить ему почетное место в этимологическом зале славы, как футболкам олимпийских чемпионов.
— Поместим его рядом с материнством, любовью, счастьем… и другими подобными словами.
— За эту реплику я куплю тебе еще один коктейль.
Я еще первый не допил, но кто их считает?
В журналистике всегда существовали неписаные правила, даже на том уровне, на каком ею занимаюсь я. Довольно часто только страх судебного иска за клевету удерживает нас от публикации какой-нибудь на редкость неприглядной истории. В этом отношении законодательство на Луне очень строгое. Если вы кого-нибудь оклевещете, вам не избежать наказания, если только ваши информационные источники не согласятся свидетельствовать в вашу пользу перед ГК. Но гораздо чаще мы воздерживаемся от публикации того, о чем и так все знают, из более тонких соображений. Между нами и людьми, о которых мы пишем, существуют особые отношения, своеобразный симбиоз. Некоторые могут сказать, что мы паразитируем на звездах — но те, кто так говорит, не понимают, насколько политический деятель или известная личность могут быть жадны до рекламы. Если мы придерживаемся правил относительно высказываний "не для печати", держим в секрете вещи, поведанные нам "глубоко за кулисами" — от нашего симбиоза все только выигрывают. У меня есть надежные источники, уверенные, что я их не предам, а герой моих статей получает вожделенное для него внимание публики.