Стальной пляж
Это лишь немногие из моих приключений, а список их длинен.
Лучше всего подытоживает его рассказ о визите, который я нанесла одному религиозному братству. Там в разгар торжеств мне сунули в руки гремучую змею. Не представляя, что полагалось делать с этой тварью, я схватила её за голову и выдоила прочь весь яд.
— Нет, нет, нет! — завопили все вокруг. — Надо было просто держать её в руках!
— Какого чёрта? — заорала я. — Вы что, не слышали? Эти гады опасны.
На что получила следующий ответ: Бог защитит тебя.
Ну-у, почему бы и нет? Я просто не видела ничего плохого в том, чтобы со своей стороны помочь Ему в этом. Я немного знакома с гремучими змеями и пока не видела ни одной, которая бы к кому-либо прислушалась. Вот в этом со мной вся и беда. Похоже, я всегда обезвреживала змею веры прежде, чем ей представлялся случай впрыснуть яд.
Возможно, это и было неплохо. Но мне по-прежнему больше некуда было податься.
* * *Незадолго до смерти Сауэдо отдал мне красивый фаянсовый кувшин и умывальный набор. Я наполнила водой тазик, добавила немного розовой
воды, чуть-чуть масла персидской сирени и капельку "аромата французской горничной", намочила махровую салфетку и стала промокать лицо.
— Здесь ничто не даётся просто, правда? — произнёс Крикет. — Удивляюсь, откуда здесь вода-то берётся.
— Жизнь — это борьба, везде и повсюду, мой мальчик, — ответила я, спустила до пояса ночную сорочку, обмыла грудь и подмышки. — Просто разные люди в разное время боролись за разное.
— Вода течёт из крана, и это всё, что мне известно.
— Не разыгрывай передо мной дурачка. Вода берётся из колец Сатурна, её спускают на низкие орбиты в виде огромных кусков грязного льда, а мы их ловим и растапливаем. Ещё её берут из воздуха при его фильтрации или из бытовых стоков при переработке, затем её подают по трубам в твой дом и только потом она льётся из крана. А здесь у меня трубы заменяет человек, который приходит раз в неделю и наполняет бочки.
— А мне всего-то и надо повернуть кран.
— Мне тоже, — показала я на бачок сверху раковины, промокнула кожу насухо и стала натираться кремом. — Знаю, тебе смерть как хочется спросить, так что отвечу: я моюсь в городской гостинице каждые три-четыре дня. С головы до ног, с мылом и всем прочим. А если тебя ужасает то, что ты увидел, подожди, пока тебе не приспичит облегчиться.
— Ты и впрямь в это вжилась, не так ли? Вот этому-то я и не нахожу убедительного объяснения.
— А с чего ты вдруг так озаботился моим уровнем жизни?
Похоже, от этого вопроса ему стало неловко, и некоторое время мы хранили молчание — до тех пор, пока я не закончила стирать кольдкрем. Крикет отражался в зеркале позади меня, и в тусклом свете мне было не видно выражение его лица.
— Если ты собирался заклеймить тех, кто здесь живёт, неудачниками, брось. Это я уже слышала. И не отрицаю, — я открыла овальную лакированную пудреницу с надписью "Полночь в Париже", достала пуховку и так напудрилась, что оказалась в центре душистого облака.
— Потому тебе здесь и не место, — отозвался Крикет. — Хилди, ты по-прежнему можешь завоёвывать миры. Это не дело, взять и похоронить себя тут, удовольствоваться игрой в газетчицу. Тебя ждёт реальный мир.
На это мне тоже было что сказать, но я промолчала. Повернулась, чтобы видеть его лицо, подняла обратно на плечи бретели сорочки. Она вообще-то больше походила на длинный приталенный халат из жёлтого шёлка. В придачу к тому на мне всё ещё были мои лучшие шёлковые чулки на подвязках — пустячок здесь, фантазюшка там… Крикет закинул ногу на ногу.
— Ты как-то обвинил меня в том, что я не слишком хорошо лажу с людьми. И был прав. Мы с тобой знакомы много лет, а я не знала, что у тебя есть дочь, и многого другого о тебе не знала. Крикет, и ты далеко не всё знаешь обо мне. Распространяться не собираюсь, это мои проблемы, а не твои — но, поверь, если бы я не приехала сюда, меня бы уже не было в живых.
На его лице одновременно проступили сомнение и лёгкая тень беспокойства. Он хотел было что-то сказать, но передумал. Теперь он скрестил руки на груди и верхней рукой неловко теребил усы.
Я достала с полки позади себя маленькую лиловую склянку с пачули и нанесла по капельке за ушами, между грудей и меж бёдер. Встала и прошла мимо Крикета — совсем близко, едва не задев — к кровати, стянула к изножью большое стёганое одеяло, взбила подушки и растянулась, одна нога на кровати, другая на полу. Девушка на картине, что висит позади стойки в "Аламо", лежит в такой же позе, разве что она попышнее.
Я окликнула:
— Крикет, я уже давненько не была в большом городе. Должно быть, подзабыла, как там принято. Но в Техасе считается невежливым заставлять даму ждать.
Он вскочил, чуть не свалился в попытке избавиться от обуви, сдался и рухнул в мои объятья.
* * *Котёнок Паркер, мужское проявление, был обнажён и лежал на спине, раскинув руки, будто распятый. Я, женское проявление, тоже была нагой и сидела в позе лотоса: плечи назад, ноги скрещены, ступни на бёдрах, пятки смотрят вверх, руки ладонями вверх свободно лежат на коленях. Колени у меня торчали в стороны, а мой вес, казалось, ничуть не давил на тело Паркера — всё верно, я была насажена на него, как иногда пишут авторы порно.
Хотя такие авторы ни за что бы не заинтересовались сценой, разыгрывавшейся между нами. Мы просто сохраняли неподвижность на протяжении пяти часов.
Это называлось секс-терапией, а Котёнок Паркер был самым ярким её поборником. На самом деле это он её изобрёл или по крайней мере довёл
до совершенства предыдущие её версии. По сути это было чем-то вроде йоги, а от меня требовалось найти мой "духовный центр". Пока что моей наилучшей догадкой относительно места его расположения было сантиметров пять по направлению к шейке матки, считая от головки члена партнёра.
Я была обескуражена этим. И испытывала жесточайшее разочарование на протяжении всех пяти часов. Видите ли, мне полагалось найти свой центр, потому что я инь и начинающая. Центр Котёнка не имел значения для этого упражнения, он знал, где у него центр, хотя мне так и не сказал; возможно, это тема второго урока. Его содействие заключалось в том, чтобы привести вектор своего озарения, также известный как ян, или головка члена, в соприкосновение с моим духовным центром — или, скорее, я должна была опустить свой центр, поскольку о более глубоком проникновении речь явно не шла. Возможно, то, что я чувствовала, вовсе не было моим центром, может, это был просто пригород влагалища, но у меня и так уже ушло битых два часа на обдумывание того, что, возможно, это он и есть — то укромное местечко внутри меня, которое хочет, чтобы его помассировали, и больше ничего другого я искать не собиралась.
Так что я направила мысли к этому может-быть-центру, мысленно приказала ему сдвинуться. Но он остался, где и был. Я начала гадать, не наболел ли у Паркера его ян так же сильно, как моя инь. И не обернётся ли вся затея всего лишь скукой да зевотой.
На самом деле единственный центр, который меня по-настоящему заботил, был там, где его умеет найти любая женщина без всяких наставлений Котёнка Паркера: центр сексуальной реакции, прямо там, где смыкаются половые губы, там, где девчонка-в-лодчонке. И эта девчонка, что сидела там, умиротворённая, положила руки на вёсла и принялась грести так, что её целеустремлённое сердечко чуть не выскочило, она раздулась и возбудилась оттого, что прошло… ох ты, уже почти шесть часов, а на маленькую потаскушку так никто и не обратил внимания, она надулась и возмутилась, нацелилась на… да… и ей не понравилось то, что творилось, совсем не понравилось, и она была готова вот-вот сорваться в КРИИИИК!
СМЕНА КАДРА
В ОФИСЕ ИЗНАЧАЛЬНИЦЫ
Заросли папоротника, шкуры, грубая жестокая роспись на стенах. ИЗНАЧАЛЬНИЦА сидит напротив своей пациентки, ХИЛДИ, а та, красная как рак, со слезами на глазах, подвергается всем видам терапии, какие только можно выдержать.