Продукт (СИ)

Топоток.
Опять этот же самый мерзкий топоток и шепоток трущихся друг о друга пластин экзоскелета.
Сёрэн оглянулся.
«Черт!» — вырвалось у него невольно, хотя Сёрэн строго следовал запрету на грубые слова и даже чуть-чуть этим гордился.
Сколько их тут было? Несколько десятков? Некоторые уже сидели на стенах и отростках скалы. Откуда их столько набралось? Почему ничего не было слышно? Они что, начинают стучать лапами специально, чтобы обратить на себя внимание?
Кругом поднятые хвосты с жалами, в которых, как Сёрэн уже убедился, находился яд. Та тварь, из-за которой он выпал наружу, была глупой, она стучала по визору и не смогла его пробить. А что, если другая проткнет костюм? В конце концов, что пандус, что камешки на земле были гладкие, отсутствие повреждений на кэтсьюте после короткой схватки, не означало, что он делает Сёрэна бессмертным. Ракшас в страхе кинул взгляд в неумолимо отдалявшийся космический корабль — отблески от его обшивки слабо серебрились на возвышении. А твари продолжали упрямо набегать, все новые и новые собирались в пурпурное озерцо, посверкивающее, словно рябью на воде, изогнутыми бликами сегментов. Хвостов уже было столько, что посреди озерца выросла целая куртина покачивающихся ядоносных тростников. Сёрэну ничего не оставалось, кроме как развернуться и бежать со всех ног вперед, в тоннель, в глубине души понимая, что корабль, пусть запертый и захваченный плотоядными многоножками, это вода, еда и радиосвязь, надежда на спасательную экспедицию. А там, куда он устремился, куда его гнали чудовища, — лишь холмистая равнина розового цвета.
Сёрэн не знал, сколько он уже шел. Впрочем, недолго — с полчаса. Многоножки почему-то испугались бежать за ним, а дверь, выпустившая его из котлована, кажется, захлопнулась, когда он забежал в тоннель. Он обернулся еще раз посмотреть на гору с обратной стороны. Очень странно: если судить по длине тоннеля, который вывел его наружу, гора была толщиной не более пятнадцати метров. С нового ракурса Сёрэн видел ее как часть залитого теплым светом хребта, отвесной стеной уходившего в обоих направлениях до самого горизонта. Солнца не видно, все небо затянуто медленно расплывающимися, словно пар из духовки, клубящимися облаками, а на горизонте впереди разлилась и вовсе предгрозовая синь. Но свет, нарушая простейшие природные закономерности, пробивался каким-то образом через плотную атмосферу и яркими лучами падал на ландшафт, резиновыми бликами отражался от его странных форм.
Строго говоря, то, по чему Сёрэн брел уже минут сорок, больше всего напоминало слизистую. Слизистая, по правде сказать, никакими выделениями не была покрыта, но Сёрэн понимал, что, словно микроскопический клещ, путешествует в данный момент по поверхности тела какого-то живого организма, которое простирается до горизонта, переваливает за него и, кто знает, вероятно, покрывает целый континент или даже всю планету. Сёрэн старался держать себя в руках, хотя от каждого шага у него тянуло в животе это чувство… Оно возникает, если щекотать в сгибе локтя или водить куском пластика по стеклу. Сёрэн старался не смотреть на то, как подошвы его удобных и красивых сапог оставляют на «земле» вдавленные белесые отпечатки. Через несколько секунд эти отпечатки обратно заполнялись кровью и жидкостями, которые выдавил путник из сосудов своим весом, вызывая тем самым появление маленьких синячков. Весь путь Сёрэна от пещеры до текущего местоположения можно было проследить по красновато-фиолетовым синякам на теле равнины. Нельзя было сказать, что Сёрэна совершенно шокировало открытие — в его голове даже нашлось место вполне приземленно-практическим мыслям: можно ли вот это все земному существу употребить в пищу, раз уж существо оказалось в таком безвыходном положении? В каком-то фильме он с огромнейшим увлечением слушал рассуждение о вариантах жизни, абсолютно отличной от земной. Ведущий сказал, что нет ничего невозможного в том, чтобы единый конгломерат из взаимодействующих между собой органических структур покрыл собой целую планету. Главное, чтобы это чудище откуда-то добывало энергию. Но все равно Сёрэн чувствовал себя, мягко скажем, неуютно и подавленно.
 
Равнина была сплошь неровная, покрытая гладкими, обтянутыми сухим, блестящим эпителием холмами. Некоторые побольше, другие поменьше, но сквозь слои пленок можно было наблюдать, как внутри происходит жизнедеятельность каких-то органов. Их смутные очертания, неясные затемнения и различные оттенки желтовато-розового напоминали Сёрэну видео про аутопсию, и он все время немного опасался, что наступит куда-нибудь и прорвет обувью пустулу с гноем или близко к поверхности лежащий сосуд. Впрочем, идти по этой чудовищных размеров плоти оказалось удобно, подошвы не скользили по мягкой выстилке, а всхолмления можно было обойти по ровным, чешуйчатым долинам, где лишь уплотнения и перетяжки нарушали приятную гладкость. Еще здесь везде обнаруживались разбросанные по певерхности непонятные трубчатые образования. Один конец — у тех, что поменьше — сужался и змеился, слегка извивался, а у больших, поднимавшихся из «земли» на полметра, он закручивался спирально. Второй же конец трубки неизменно втыкали в тело равнины. Штуковины сидели под кожей и белесым своим цветом отличались от окружающего ландшафта. К тому же они делали что-то едва различимое, но настолько захватывающее внимание, что Сёрэн не мог отвести взгляд. Особенно трудно было не смотреть на вздутия, которые образовывались там, куда втыкались трубки. Почему — Сёрэн понятия не имел. Что они делали? Они лениво пульсировали и колебались с малой амплитудой. Масляные блики на припухших кольцах, которые охватывали каждую вросшую трубку, катались солнечными зайчиками туда-обратно, сокращение каких-то мускулов или органов происходило в глубине под наслоениями живых оболочек. Трубки неспешно наливались, набухали, выступали наружу синеватые сосуды. И было в этом зрелище снова столько сладострастия и инертной слизняковой похоти, что Сёрэн почувствовал себя посреди оргии. И очень, надо сказать пакостно он себя почувствовал, несмотря на то что оргии были для него делом обыденным. Вспомнились слова Наставника, которые тот не раз повторял на занятиях: у дикой природы нет секса, есть только совокупление и размножение; секс — это важнейшее и уникальное изобретение человеческой культуры; ракшас, хоть и представляет собой часть дикой природы, способен научиться этому искусству, также как способен научиться есть ложкой и тыкать своим неловким пальцем в ссылки на экране планшета. Собственно, секс единственное, в чем он может преуспеть настолько, что удовлетворит тонкий вкус ценителя — его господина. И Сёрэн действительно никогда не испытывал желания, когда показывали животных во время гона, ему было любопытно в той же мере, что и смотреть на ткацкий станок — Наставник все хотел, чтобы Сёрэн смотрел видео про размешивание полимерной глины, а ему нравились настоящие механизмы, которые что-то производят. Сёрэн никогда бы не признался, но он и с людьми не испытывал особого желания, всегда боясь, что его уличат в недостаточной чувственности, нажалуются. Он поэтому даже странным образом предпочитал тех, кто приковывает и мучает — они всегда покидали сессию довольные, а Сёрэну оставалось потом только отлежаться пару дней и поскорее забыть очередную группу гостей. И уж точно картины совокупления улиток, червей или созревание спор в спороносной сумке гриба никаких сексуальных мыслей у него не возбуждали. Но тут происходило нечто еще более странное, нежели с ползающей по самой себе коралловой горой. Словно сам воздух набухал от вожделения, и уже до слуха его долетели отдаленные стоны, незнакомые, но пронизанные смутным томлением. Природа как будто опровергла слова Наставника и жила каждое мгновение желанием сношаться, беременеть, приносить плоды, лопаться, вываливать наружу свое нутро, сочиться сукровицей, гнить и снова возрождаться из бесформенных масс. Сёрэн шел по поверхности тела чудовищного гриба или слизевика, или еще бог знает какого организма, для которого не подходит земная таксономическая классификация, а организм тем временем в каком-то мерзостном мороке распластался по планете в бессознательном наслаждении от самооплодотворения. А вдруг он умеет думать? От этого стало еще жутче.