Приорат Ностромо (СИ)

Обе створки распахнулись, впуская порыв свежего ветра, и, в облачке тающих снежинок, ворвалась старшенькая, сияющая и румяная.
— Привет, папусечка! — восторженно завопила она.
— Юлька! — младшенькая бросилась обнимать любимую «дуру».
— Привет, Леечка! Ой, осторожно! — Юля опустила на пол свою поклажу. — Папусечка!
Я с удовольствием целовал ее холодные щеки и теплые губы.
— Привет, Юльчик! Молодец, что успела!
— Ой, там такие очереди, такая суета! — тараторила старшенькая, быстро расстегивая шубку. — А автобус только до Вольгаста, а дальше я такси поймала…
Я повесил меховое изделие, машинально стряхнув набухшие капли с рукавов. Юлиус, пыхтя, стаскивала сапожки, а Лея присела на корточки и громким шепотом спросила:
— А тут… кто?
— Ой, я совсем забыла! — рассмеялась Юля, и отворила дверцу переноски. — Встречай!
— Коша! — запищала младшенькая. — Иди сюда, ки-иса…
Котяра боязливо вылез на голос, увидел свою «хозяйку», меня, мяукнул, словно приветствуя, и скользнул прочь пушистой тенью.
— Баба Лида еле отдала! — оживленно рассказывала Юлиус, укладывая шапочку на полку и поправляя волосы. — Боялась, что Коша не перенесет полета! Куда там… Наелся, и дрых всю дорогу!
— Теперь ему опять обнюхиваться! — радостно заголосила Лея, и захлопала в ладоши. — Хорошо-то как! Вот теперь мы точно вместе! Все!
— Миш, кто там? — донесся Ритин голос.
— Ма-ам, это я!
— Юлька!
Моя брюнеточка в шикарном — черном, с красным отливом — вечернем платье, будто сбежавшая с великосветского раута, ворвалась в холл. Мама с дочей обнялись и закружились, завертелись, пища и смеясь.
— Господи, — снисходительно фыркнула Лея, — три дня не виделись, а крику…
— Да! — счастливо выдохнула Рита, притискивая старшенькую. — Потому что я очень люблю мою Юльку!
— А папу? — ревниво осведомилась младшенькая.
— И папу! — весело рассмеялась моя любезная. — И тебя!
Тут в гостиную явилась Инна в обтягивающем белом платье с искрой, зауженном ниже колена и с весьма нескромным декольте. Закинув голые руки за голову, она поправляла заколку.
— Юлечка! — обрадовалась Хорошистка. — Вот здорово!
— Что, Юля приехала? — послышалось с лестницы, и в гостиную, изящно переступая туфельками на шпильках, спустилась Наташа. А впрочем, ей, облитой узким бирюзовым платьем с открытыми плечами, сейчас больше подходило знойное израильское имя Талия — если уж стройные Наташины бедра повторяли изысканную амфорную линию, то «горлышко» этой живой и теплой амфоры, казалось, можно было обжать двумя ладонями.
— Привет, Юлиус!
Хохоча, «тетя Наташа» с «тетей Инной» затеребили Юлю, дурашливо мутузя.
— Что, — жизнерадостно воскликнула Хорошистка, — папу не кормила?
— Не успела! — хихикнула Лея.
— К столу! К столу! — воззвала Наташа. — Проводим старый год!
— Ого! — изумилась Рита, глядя на циферблат. — Два часа осталось⁈ Вот это ничего себе… А я думала, сейчас где-то семь! Миша, наливай!
— Водички? — уточнил я со смиренным коварством.
— Водочки! Шучу! Винца.
— Токайское устроит?
— Лей!
Выдался момент тишины, и его тут же озвучил Коша — усевшись на пороге, он вопросительно мяукнул. Я бы перевел этот мяв, как кроткое: «А мне?».
— Ох! — вздрогнула Рита. — Коша! О-о! Юлька, ты привезла?
— Ага! — гордо ответила доча.
— Иди сюда, маленький! — засюсюкала Инна. — Кис-кис-кис!
Здоровенный котяра дозволил «грациям» гладить себя в обмен на угощение — прожорливому любимцу наложили съестного в шесть рук.
Зацвел телевизор на стене. Шел «Кабачок '13 стульев».
— Ах, вы меня балуете! — умильно улыбнулся пан Директор, целуя ручку пани Беате.
— Смотрите! — подскочила Лея. — Там наша Инна!
Все, стоявшие по эту сторону экрана, рассмеялись, и бессменный ведущий Державин как будто услыхал их — раздвинул улыбкой холмики щек, проговаривая:
— «Хочу избаловать тебя». Поют пани Беата — и Патрисия Каас.
В эфире заныла, мельтеша, знойная восточная мелодия, и сильный, наполненный, зовущий голос «мадмуазель Блюз» простонал:
— Je veux te gâter…
 
У Инны, в отличие от Селезневой, был слух — она безошибочно попадала в ноты, шепотом пропевая текст, где надо — грустя, где надо — томно улыбаясь.
— Миш… — Рита прижалась к моей спине, губами щекоча ухо. — А ты заметил, как изменилась Инка? Не та, что на экране! Помогли-таки «слияния» — количество перешло в качество!
— Духовная эволюция? — шепнул я, чуть поворачивая голову.
— Да! Слушай… Давай, расскажем ей правду о тебе? Откуда ты, и вообще… А то… Знаешь, такое время на дворе… Нам всем надо держаться вместе, согласись! Но тогда и тайн быть не должно.
— А Инна не обидится? — складка у меня между бровей углубилась. — Скажет: «Все знали, а от меня скрывали⁈»
— Не скажет! — Рита уверенно мотнула головой. — Обрадуется только. Мы с Наташкой уже третью неделю следим за нею. Сначала, знаешь, я Инку подозревала даже, думала, что она притворяется, но Талию-то не проведешь!
— Да уж… — протянул я. — Ну, ладно… Раскроем карты.
— Только ты сам! Ладно? Прямо в новогоднюю ночь, как подарок! М-м?
Я молча развернулся, и чмокнул Риту в подставленные губы.
— Хватит лизаться! — сурово молвила Инна. — Салаты киснут!
— Миша, наливай! — подбодрила меня «златовласка».
Вино расплескалось по пяти бокалам, а Лее налили соку. Все сели, и я встал.
— Девчонки! Давайте запомним этот год таким, каким он был — хорошим! Вспомните Негев, вспомните съемки… А они еще аукнутся вам! Премиями и наградами! И даже та подстава, из-за которой мы здесь… Кто знает? Может, и она к лучшему? В любом случае, помните…
Девчонки, большие и маленькие, хором, не сговариваясь, продекламировали:
— Всё будет хорошо!
** *
Лея подавила кнопки на пульте, перебирая немецкие программы, и снова вернулась к двум советским. По «Центральному телевидению» шел «Кабачок», где пана Профессора наряжали Дедом Морозом, вот только на место Снегурочки метили сразу пятеро — Катарина, Зося, Каролина, Беата и даже пани Моника. Объявили конкурс…
А «Всеобщее вещание» транслировало «Голубой огонек» — молоденькая Елена Ваенга исполняла «Цыгана».
Затрезвонила Ритина «Тесла».
— Алё? О-о, Борис Соломонович! С наступающим! Что? Все-все-все! Ага… Да что вы говорите⁈ Ну, конечно! А как же… И вас! — отложив радиофон, «главная жена» захлопала в ладоши, призывая ко вниманию, и громко передала благую весть: — Звонил Каплан! Поздравил всех с Новым годом… И велел пятого января прибыть в Звездный городок — наши тренировки продолжаются!
— Ур-ра-а! — звонко закричала Наташа, и рассмеялась, глядя на меня. — А Миша и не рад будто!
— Почему? — вяло запротестовал я. — Рад…
— Мы обязательно будем тебя навещать! — пылко пообещала Талия.
— По очереди! — хихикнула Инна, дурашливо лохматя прическу зардевшейся Юле.
— Вот здорово! — довольно воскликнула Лея. — Вы все уедете тренироваться, Юлька — на сессию… Я тогда одна у папы останусь!
Смех загулял по гостиной, люстра рассыпала искристые блики по фужерам, и их хрустальный звон продолжился медным боем курантов.
Истекали последние минуты старого года. Земля, кружась вокруг Солнца, вкатывалась в новый, тысяча девятьсот девяносто девятый…
Там же, позже
Ясной ночью стены солнечно-золотой спальни будто отражали тьму — зыбкая чернота колыхалась, подсвеченная обоями, уловившими тусклое звездное сияние. Однако ветра редко разгоняли тучи, а когда небеса затканы пухлой серой облачностью, в спальне царил мрак.
Сегодня же, в третьем часу нового года, выглянула луна — косое голубое свечение заливало всю комнату, наполняя ее таинственными, сказочными смыслами.
Бурное дыхание стихало, погас последний стон, и в безмолвии завис внятный любовный шепот: