Пожарский 4 (СИ)

— Да погоди ты, не суетись, — увещевал я «сынка», — к весне огненные, глядишь, остынут, тогда и сгоняем. Опять же, у тебя снег с пастбищ сойдёт, сразу на свежую травку и выпустишь. Иначе где нам сейчас столько сена набрать?
Еле уговорил. Как на мой взгляд, покуда маеты и с расселением хватает. Людской поток, немного поредевший в январе, к концу зимы потёк с новой силой. На сей раз крестьяне бежали с Владимиро-Суздальских земель, рассказывая, что огромное войско поляков явилось в град Владимир, объявленный новой столицей. Покуда поляки не особо лютовали, но народец, наслышанный о жутких расправах над любым недовольным, не очень-то собирался ждать. Да и железные собаки польских панов наводили на поселян неизбывный ужас. Мы ещё раз убедились: первые фотографии польских собак были сделаны не из травы, а сквозь реденький лесок, а на деле каждая железная псина выходила ростом с избу.
Владимирцам достигнуть Пожара было куда как ближе, чем подмосковным бегункам, вот и бежали они в одиночку и группами, а бывало, что и целыми сёлами.
— Я не знаю, каким образом, — рассказывал мне Чао Вэй, давно повышенный с сотника до тысячника и бессменно дежуривший со своей тысячей в пока ещё числившемся за мной имении, — но сейчас мало кто бежит наугад, как раньше. Теперь люди знают, что граница заколдована. Более того, они обычно знают моё имя, и как только начинают путаться в отражениях пространства, принимаются звать: «Чао Вэй! Чао Вэй!»
— Ничего удивительного я в этом не вижу, — этот доклад я заслушивал в начале февраля, — слухом земля полнится.
— Некоторые путаются, — глиняный воин усмехнулся. — Кричат не «Чао Вэй», а «чай вей!» или даже «чай пей!»
— И что же вы?
— Всё равно приходим, конечно. Проводим их, как вы велели.
— Вот и славно. Полагаю, вскоре нам следует ожидать карательных отрядов от разъярённых помещиков. Не могут они так долго не замечать, что у них под носом делается. В бой вступать только в том случае, если они захотят расправиться с бегунками. А так — пусть себе бродят.
Всех новых крестьян (кроме тех, кто выказывал страстное желание поселиться в рыбацких деревушках и заняться речным промыслом) мы заворачивали к Кузьме. Фёдор подобрал ему дельного управляющего, который, посмотрев и послушав, как планируется общинная обработка полей механическими конями, предложил и со стадами поступить сходно — обихаживать удобнее, а каждому крестьянину за отработанные дни начислять рабочую долю.
Новосёлы идею принимали с опаской. Однако ж, на каждый двор были нарезаны щедрые огороды, да и домашнюю скотину держать сверх общей не возбранялось, это успокаивало. А управляющие уверяли, что если каждое из новых хозяйств обеспечить маточным стадом (а против я никаких причин не видел), то года через три Мининская вотчина имеет все шансы стать очень крупным поставщиком мяса в Царстве Русском.
Звучало немного по-купечески, но ведь на голодные зубы много не навоюешь, так что я слушал, одобрял и выделял под нужные дела финансы.
НЕРВОВ НЕ ХВАТАЕТ
Жили мы спокойно, как будто и не было войны. А она ведь была, рядом — только руку протяни! Горыныч, слушая новости, частенько выходил из себя, начинал бегать по кабинету или по столовой, рычать.
— Как они могли! Как они могли! Уму непостижимо! — это, к примеру, про то, что совет из бояр семи родов всё-таки направил шведскому королю предложение воссесть на русский престол. Дескать: монаршая кровь! Не чета низким родам, сами боги ему покровительствуют!
Не знаю, кто уж там и кому покровительствует, и какие закулисные переговоры сыграли, но хитрый Густав шведский прислал ответную ноту, мол, всё Царство Русское ему под свою руку брать несподручно, разве что Псков да Новгород с их землями. А касательно остального предложил поинтересоваться у польского каролюса Сигизмунда.
— Можно подумать, он на распродажу уценённых товаров явился! — негодовал Змей.
— Дак ведь они на нас именно так и смотрят, — сердито ответил Кузя. — Как на бычка забитого. «Ах, какой окорок! Я бы взял. Пан Сигизмунд, а что вы думаете по поводу грудинки? Рекомендую…» Тьфу!
 
— Может, вмешаться уже, да задать им? — Горыныч был готов бежать хоть сейчас.
Только непонятно было, куда бежать.
— Ну, допустим, — у меня на душе тоже было кисло. — Выскочим мы. На чьей стороне встанем? Или, хотя бы, против кого?
— А хоть бы и против Густава! — запальчиво выкрикнул Змей.
— М-гм. А на его стороне те семь кланов, которые его призывают. Со своими дружинами… или как там они сейчас называются. Думаешь, Густав свою шведскую армию пришлёт? Да щас! Своих убивать будешь. Русских.
— И так при любых раскладах, — негромко подал голос Кузьма. — Против альвов встанешь — там два десятка русских кланов вокруг них топчется. Ну, жабль альвийский над Тушино висит, а воев-то оловянных и нет почти, одна охрана для своих же шишек. С кем воевать? С салтыковскими-голицынскими? Или с басмановыми?
— И Басманов там? — поразился я. — Давно?
— Да вот, третьего дня явился с большим отрядом. Говорят, вдовая царица сама писала ему и клялась, что царь Дмитрий тушинский — её истинный сын. Ну, так вот. А если против германцев на Смоленском направлении выступим — ещё не ясно, обрадуются этому смоляне или же нет.
— Н-да, — Горыныч упал в кресло. — В Смоленске и оборонные полки свои хорошие были, и пара старых крепких родов сидит. Не сказать, чтоб сильно в магии горазды, однако против техники сдерживающие силы противопоставить могут. Да и источник в Смоленске хороший. Если маги на источнике встанут — центр города всё одно никому не взять.
— А от окраин давно одни руины остались, — снова вставил Кузя, один центр и держится.
Мы помолчали
— Интересно мне, — подумал я вслух, — вдовая царица искренне считает, что царь Дмитрий — её сын? Или зачарована?
— Или он правда сын и зачарован, — парировал Горыныч.
— Или мы чего-то не догоняем, — по-молодёжному выдал свои пять копеек Кузя.
СТРАШНО
Салтыкова
Настя стояла у окна своей комнаты и хмуро смотрела на кружащиеся за стеклом снежинки. Всё вышло хуже, гораздо хуже, чем она могла себе только представить. Да что там! Ещё полгода назад скажи ей кто-нибудь, что Анастасия Салтыкова будет подобно древним девам-затворницам месяцами не выходить из своих покоев, она бы рассмеялась тому в лицо! Вздор какой!
Ан, нет. Оказалось, не вздор. Больше того, своё затворничество Настя выбрала добровольно.
В тот день, когда бывшие друзья бросили её связанную на чужой брачной кровати, она несколько часов ждала, пока явится хоть кто-нибудь. Сперва бессильно плакала. Потом строила планы мести. Пыталась извернуться и скинуть обширное покрывало. Потом хотела сползти с ложа, но в последний момент подумала, что когда сюда кто-то придёт — неизвестно, а на полу, наверное, холодно. В результате своих ёрзаний она оказалась на краю, и в зазор из-под слегка сползшего покрывала могла видеть кусок пола перед собой — только и всего. Потом снова жалела себя и плакала, пока не уснула.
Разбудили её шаги. Тяжёлые шаги по лестнице. Она хотела радостно закричать, но кляп не дал. И тут дверь раскрылась с глухим ударом о стену. Вопить и даже мычать отчего-то расхотелось.
Некто замер на пороге и громко, совершенно по-звериному втянул носом воздух. Что-то ему не понравилось, и голос глухо зарычал-забулькал, а после пошёл вокруг ложа, принюхиваясь и хрипло дыша. Настя почувствовала, что леденеет от ужаса. Воображение рисовало страшных неведомых чудовищ, вторгшихся в наш мир из иной реальности — в книжках и не такое приходилось читать.
Пришедший остановился против её лица. Из-под покрывала, в небольшую дырочку, она увидела узорчатые, расписные под старину сапоги. Воображение живо подкинуло картинку из детской сказки про аленький цветочек, где чудо-юдо страшное разгуливало по дворцу в царском костюме.
Человек… человек же?.. переступил, и Настя снова услышала, как страшно он принюхивается — казалось, над самой её головой. И тут он зашипел! Так жутко, что Настя не выдержала и тихо заскулила.