Плохая война
– Да, кавалер.
– А еще скажите повару, чтобы подавал завтрак.
– Да, кавалер.
Поесть Волков не успел. Еще не остыли жареные яйца с кругами румяной кровяной колбасы, как от Рене прибежал сержант и сказал, что с того берега плывет к ним лодка.
– И кто там?
– Не могу знать, господин, люди какие-то, – ответил сержант.
Чуть подумав, кавалер оставил еду, никуда она не денется, накинул на плечи шубу, надел на голову подшлемник и пошел смотреть, кто там к нему пожаловал. Он очень надеялся, что горцы не станут артачиться и согласятся выкупить пленных всех разом, не то ему придется долго продавать их поодиночке родственникам. Это, возможно, вышло бы и выгоднее, ведь за каждого солдата можно просить побольше серебра, но заняло бы слишком много времени. А ему нужны были деньги сразу. И не себе те деньги он хотел забрать, он рассчитывал раздать их солдатам и офицерам. И это помимо лодок, доспехов и оружия, что они уже собирались делить. Пусть берут. Пусть трясут серебром перед своими бабами, пусть бахвалятся, пусть потом все пропьют в кабаке в Эшбахте, но пусть все знают, что господин щедр. Все вокруг должны понимать, что он не просто хороший командир, а что он еще и щедрый командир. Волков чувствовал, что такая слава ему еще пригодится.
Он шел к реке в сопровождении Максимилиана и кавалера Георга фон Клаузевица и поначалу не мог понять, кто плывет к его берегу в большой лодке.
Только когда лодка причалила и через ее высокие борта полезли люди, кавалер, кажется, узнал одного из них. Хоть было еще далеко, но он – слава богу, глаза его не подводили – узнал человека, укутанного в тряпки, хотя тот и сильно изменился внешне. Да, это Фриц Ламме, но уже не тот крепыш, что при небольшом росте был плечами шире самого кавалера. Он сильно похудел и по глаза зарос пегой щетиной. Сыч кутался в тряпье на холодном ветру и немного кашлял. С ним был еще один мужичок из тех, что помогал Сычу в шпионском деле, но имени которого Волков не помнил, прозвище у того было, кажется, Еж.
Кавалер и его сопровождающие остановились на возвышенности и ждали, когда прибывшие сами приблизятся к ним. Тут же к офицерам подошел и Рене, и ротмистр арбалетчиков Джентиле.
Первым, утопая в сыром песке тяжелыми сапогами, шествовал высокий офицер из горцев. Он остановился у подножия невысокого холма, на котором стоял кавалер, и прокричал:
– Господин Эшбахт! Я Франц Роденталь, капитан ополчения Шаффхаузена, привел вам ваших людей, как было уговорено. И прошу вас явить добрую волю и отпустить раненых, чтобы они не погибли на берегу без тепла и ухода.
Кричал все это капитан дерзко, как будто требовал. Так дерзко кричал, что захотелось кавалеру ответить ему, мол, зря ты так нахален, капитан, война-то еще не кончилась, бережет тебя лишь знак парламентера, что несет за тобой твой сержант. Но не стал он этого говорить, а усмехнулся и сказал:
– Ну, что ты там стоишь, чертов мошенник, иди сюда уже.
Сыч оскалился, так он улыбался, и полез на холмик к своему господину. Волков не побрезговал, протянул Фрицу Ламме руку, помогая подняться. Да уж, худ тот был, а руки его были синими, особенно страшны, почти черны, были запястья. А еще, когда он улыбался, становилось видно, что справа нет двух зубов, а когда Сыч уходил на тот берег, зубы эти у него были.
– Ну, изменился ты, я смотрю. Видно, несладко тебе там было без моих харчей, – ухмыльнулся кавалер.
– Да уж, не мед, экселенц. – Сыч тоже засмеялся.
– А вот воняешь ты по-прежнему, – принюхался Волков.
Сыч опять оскалился беззубо:
– Да уж, хряк сдобой пахнуть не начнет.
Он смеялся и ежился от налетевшего порыва ветра. Волков молча снял шубу и накинул Фрицу Ламме на плечи.
– Держи. Максимилиан, найдите какой-нибудь одежды ему… И этому тоже, как там его зовут… – Волков кивнул на второго человека, которого привел капитан горцев.
– Ежом его кличут, – ответил Сыч, лицо его было скорее удивленным, чем радостным, он попытался всунуть больные страшные свои руки в рукава шубы. – Экселенц, а это мне навсегда или поносить?
– Болван, неужто ты думаешь, что я после вшивого тебя надевать буду? – Кавалер засмеялся. – Носи уже.
Волкову не жалко, это не лучшая его шуба. Зато все видят, что тем, кто претерпел за него, по заслугам воздастся.
– Экселенц! – Сыч едва не прослезился, он уже напялил шубу и кланялся, кажется, руку надумал целовать, но Волков не дал.
– Ступай к поварам, а потом помойся, Фриц Ламме, вечером расскажешь, как там у горцев. – Он повернулся к парламентеру и крикнул: – Так что решил кантон по поводу денег за пленных?
– Сегодня соберется совет в Шаффхаузене, – отвечал капитан горцев, – там все и решится.
– Пусть поторопятся, Господь велит мне быть милостивым даже к еретикам, но кормить я их с завтрашнего утра перестану.
– Если ваш Бог велит вам быть милостивым, может, отдадите мне раненых, тех, что уже без сил? – крикнул в ответ капитан.
Волков ему ничего не ответил, он повернулся и пошел к себе в шатер, ему еще нужно было написать ответ епископу. А капитан постоял-постоял да вернулся к лодке, убрался вон с его земли.
* * *Пока Волков писал, снова приходил фон Финк, снова говорил, что ему пора уходить, и просил вексель, в чем Волков вновь ему отказал. Говорил тот, что согласен и на пятьсот талеров, и как он об этом сказал, так кавалер обо всем догадался. Волков теперь понял, почему фон Финк хочет от него вексель. Он сейчас увел бы солдат во Фринланд, а потом полученные от кавалера по векселю деньги забрал бы себе, сказав солдатам, что кавалер, дескать, ничего не дал. «Да ты, братец, мошенник, из тех, что обворовывают своих солдат! Нет, так не пойдет».
– Ждите подсчета и раздела добычи, – сухо ответил кавалер.
Фон Финк ушел недовольный. Он оставил корпоралов, чтобы они приняли участие в дележе добычи, а сам в тот же час увел своих людей на север, в Эшбахт, а оттуда и на восток, в их родной Фринланд.
А Волков был тому и рад. Дописав письмо епископу, сидел некоторое время в раздумьях. Все не мог решиться никак, а потом все же взялся и написал письмо жене.
«Госпожа моя, с радостью сообщаю вам, что дом наш пока в безопасности, злой враг повержен и не сможет собраться для новой войны. Если на то ваша воля будет, так возвращайтесь, дом без вас пуст, и мне одному в нем будет невесело.
Он посидел, подумал, не слишком ли он в письме добр и ласков. Не подумает ли Элеонора Августа, что он заискивает перед ней. Может, лучше просто повелеть ей ехать домой? А, ладно, пусть будет доброе письмо. И он тут же начал писать еще одно:
«Дорогая моя, рад, что вы мои интересы помните, и вижу, что усилия ваши увенчались успехом, что жена моя живет в доме епископа, а не в городском доме отца своего. Теперь прошу вас отвезти ее домой в Эшбахт, не давайте ей уехать в поместье к отцу, иначе мне ее потом будет непросто оттуда забрать, зная ее норов и нелюбовь ко мне, может она заупрямиться и у графа остаться.
Да и вам пора домой, дом без вас – сирота без присмотра, и голоса вашего в нем не хватает. Как мне не хватает вас, дорогая Бригитт.
Он позвал к себе Увальня.
– Александр, раз дорога вам знакома, так скачите к епископу снова. Вот эти два письма отдадите ему и моей жене. А это, – он показал Увальню бумагу, – отдадите госпоже Ланге, но чтобы никто не видел. Вы поняли, Александр?
– Да, кавалер, повезу их в разных местах, чтобы не перепутать.
Волков кивнул, а когда Гроссшвулле ушел, он вдруг понял, что день давно перевалил за полдень и что ему уже и обедать пора. И настроение у него было на удивление хорошее, может, из-за того что второй уже день не болело почти ничего, разве что нога – и то самую малость донимала, когда он на пригорок забирался.