Плохая война

Волков выпил и сел на свой стул, и Кёршнер сел, он так растрогался, что ему пришлось вытирать глаза салфеткой. Но святой отец вернул его к разговору, он поднял палец к небу и сказал толстяку:
– Сын мой, а известно ли вам, что господин кавалер ведет тяжкую войну с горными дикарями и безбожниками во славу матери церкви?
– Конечно, – отвечал тот. – Разве про то может кто-то не знать в наших краях?.. Мало того, слава о победах кавалера идет далеко за пределы нашей земли, мои торговые партнеры мне о том пишут.
– Ну а раз так, вы должны понимать, что война – дело накладное и кавалер весьма ограничен в средствах и много серебра на свадьбу дать не сможет.
Сначала Волков не понимал, куда клонит старый поп, но теперь был очень благодарен ему. Очень.
– Конечно, конечно, понимаю, – сразу оживился богач. – Я так и вовсе думаю просить господина кавалера не утруждаться, я с радостью готов все расходы по свадьбе взять на себя и думаю дать… – Он на мгновение задумался. – Думаю дать десять тысяч.
Ни Волков, ни бургомистр, ни епископ в эти слова сразу не поверили, и бургомистр даже негромко уточнил:
– Десять тысяч талеров чеканки Ребенрее?
– Конечно, – сообщил господин Кёршнер. – Хочу, чтобы свадьба моего сына запомнилась. Надеюсь, святой отец, обряд будете проводить вы лично.
– Разумеется, сын мой, разумеется, – заверил его епископ.
«Десять тысяч талеров? Да что это будет за свадьба? На десять тысяч монет можно провести не свадьбу, а следующую летнюю кампанию против горцев, и после этого, может, деньги еще даже и останутся. Что же он собирается с ними делать, пригоршнями в голытьбу швырять?»
Волков снова взял кувшин и снова налил вина себе и Кёршнеру, потом встал и сказал:
– Друг мой – надеюсь, отныне я могу так называть вас, учитывая, что вы вошли в мое непростое положение, – протягиваю вам свою руку, отныне можете рассчитывать на меня и мой меч. Выпьем.
Одной рукой хватая кубок, другой – руку Волкова, Кёршнер встал из кресла. По щекам толстяка текли слезы.
– Ах, как это хорошо, как хорошо! – бормотал он. – Ваша дружба для меня – великая честь. Великая.
* * *
Когда он ушел и Волков остался с епископом и бургомистром, кавалер возьми да и скажи:
– Со этой свадьбой, кажется, все складывается лучше, чем с предыдущей, может, дело и до венца дойдет. Но вот как город собирается загладить оскорбление, что было нанесено мне?
Бургомистр сразу насупился.
– То предложение было ошибкой. Мы и думать не могли, что герцог будет столь резок по сему поводу.
– Вы не подумали, а из меня на все графство посмешище сделали. Уж молодой граф от души посмеялся над моим конфузом, и горцы тоже, думаю, позубоскалили. А мне непривычна роль посмешища.
– Ни секунды в том не сомневаюсь, но что же вы хотите в сатисфакцию за сие недоразумение? – нехотя спросил господин Виллегунд.
– Мне нужна дорога, – сразу отвечал кавалер, – от Малена хоть до границ моего удела.
– Об этом уже говорилось, и не раз, – покачал головой бургомистр. – Совсем недавно купцы и торговцы железом и свинцом уже заводили речь про нее, просили город разделить с ними траты, но совет отказал. Совет не даст денег на эту дорогу.
– Отчего же? – помрачнев, спросил кавалер.
– Глушь, дичь, безлюдье, – говорил бургомистр.
Но Волков чувствовал, что не безлюдье – главная причина.
– От моей пристани, от моих амбаров дорога до города в три раза короче, чем от Хоккенхайма. Неужто совет не знает о том?
Бургомистр помолчал немного и потом сказал:
– Господа из совета не желают в одно прекрасное утро увидеть, как по хорошей дороге с юга к ним идут колонны горцев.
А вот это уже было похоже на правду. Да, конечно, горожане прекрасно помнят, как горцы стояли под их стенами. Дважды стояли, между прочим.
Волкова так и подмывало сказать бургомистру, что он собирается мириться с кантоном, но при отце Теодоре такого говорить было нельзя, старый поп являлся верным человеком архиепископа Ланна, а тот страстно желал, чтобы война здесь разгоралась, сильнее захватывая всё новые земли. Поэтому он сказал всего лишь:
 
– Дорога эта будет очень полезна городу.
– Знаю, – отвечал бургомистр. – Поэтому немедля соберу всех купцов и глав гильдий, что были заинтересованы в этой дороге, переговорю с ними и на ближайшем совете лично подниму этот вопрос. Буду уповать на то, что вам нанесено оскорбление, и требовать сатисфакцию в вашу пользу. Может, они меня и послушают. А не захотят строить дорогу, так потребую подарка для вас.
– Что ж, я буду вам признателен. – Кавалер сделал многозначительный жест, недвусмысленно дающий понять, в чем будет выражаться его благодарность. – Особенно если вы преуспеете с дорогой.
– Приложу все силы, господин рыцарь, – заверил его первый консул города Малена. И кажется, говорил он вполне себе искренно.
Когда бургомистр откланялся, кавалер, и сам собираясь уходить, спросил у епископа:
– А почему же бургомистр так старается для меня?
– Ах вы наивный рыцарь, – усмехался старый поп, – бургомистр выбран совсем недавно, и выборы ему дались очень нелегко. Следующие выборы он собирается выигрывать благодаря деньгам Кёршнера, да и видимая дружба с вами ему никак не повредит. Тех, кто побеждает, все хотят видеть в своих друзьях. Так что старается он не для вас, вовсе не для вас. Но дружбу с ним вы все равно водите, он очень влиятелен сейчас да и в делах необыкновенно проворен.
Когда Волков садился в седло, чтобы ехать в трактир за своей свитой, он неожиданно подумал, что, может, и неплохо вышло, что брак с Фейлингами расстроился. Что, может, Кёршнеры ему будут много выгоднее Фейлингов. Шутка ли, десять тысяч монет на свадьбу! Да и с дорогой еще не все потеряно.
  
Глава 28
 
Признаваться в том, что Бригитт была права, кавалер не собирался. Вот еще, и так много о себе стала думать, карету ей подарил – это уже немало. Но так и было, совет рыжей красавицы оказался хорошим. Он совсем не зря ездил в город и, вместо того чтобы раздуть новую свару, кажется, наживал новых и ценных друзей.
Уже через день с утра приехал посыльный от Кёршнеров и просил узнать, будет ли угодно господам Эшбахтам и девице Урсуле Видль принять Людвига Вольфганга Кёршнера и сопровождающую его мать Клару Кёршнер. На что поступил благоприятный ответ. Сказано было посыльному, что дом Эшбахтов ждет уважаемых гостей с большим нетерпением. На что посыльный сообщил, что гости поедут к ним затемно и уже к обеду будут.
Волков звал к себе сестру Терезу и племянниц, чтобы сообщить им о деле. И когда те пришли – мать заплаканная, а девочки перепуганные, – кавалер глянул на них и охнул. У невесты, оказывается, и платья подобающего нет, и у матери ее платья хорошего нет, а что есть – старо и обтрепалось. То хоть и неплохие платья были, что кавалер покупал племянницам, но девочки давно из них выросли. А ко всему еще и обед нужно начинать готовить сейчас.
– Собирайтесь! – велел кавалер, а сам нахмурился. – Надо в город ехать за платьями.
– Пока доедете, ночь уже будет, вам и городских ворот не откроют, – сказала госпожа Ланге. – А коли и откроют, так портные все спят. – И, пока Волков молчал и хмурился, она продолжала: – Не волнуйтесь, господин мой, я все устрою. До завтра еще целый вечер и ночь. Мы успеем.
– Что ж вы, новые платья для Урсулы и Катарины и для моей сестры пошьете? – не поверил Волков.
– Катарина пусть берет платье старшей сестры, – сказала Бригитт.
– Ой, я согласна! – закричала младшая племянница.
– Госпожа Рене, сестра ваша, пусть возьмет платье у госпожи Эшбахт, они телом схожи почти, разница невелика, ее никто и не заметит.
– Берите любое мое платье, – милостиво согласилась Элеонора Августа, она взяла за руку сестру Волкова Терезу. – Пойдемте, сестра, посмотрите, что можно взять у меня.
– А я? – искренне удивлялась происходящему виновница всего переполоха, тринадцатилетняя невеста. – А где же мне взять платье?