Плохая война
– О господи! – Потом она повернулась к Волкову и зло крикнула ему: – Теперь вы довольны? – И, прижимая салфетку ко рту, пошла прочь, и спина ее и плечи вздрагивали, сзади казалось, что ее стало рвать.
Волков удивленно смотрел ей вслед, думая, что пирог вовсе не так отвратителен. Увалень и Максимилиан, бросив еду, с таким же удивлением, как и у Волкова, смотрели на удаляющуюся госпожу Эшбахт. А госпожа Ланге, напротив, была спокойна и так и не отрывалась от своей тарелки, ела пирог с лицом абсолютно равнодушным. Ее спокойствие удивило всех, но только кавалер осмелился спросить:
– Госпожа Ланге, а не знаете ли вы, что с госпожой Эшбахт?
Бригитт, не поднимая глаз от еды, кротко отвечала:
– Дело то обычное.
Сказала и замолчала, дальше поедая пирог.
– В чем же обычность его? – не отставал от нее Волков.
Она же, набрав полную ложку великолепного пирога, произнесла:
– Супруга ваша, кажется, обременена.
И после этого красавица отправила ложку в рот.
А вот он свою ложку бросил. Ему стало не до пирога. Первое время Волков сидел, словно не понимая сказанных ему слов. Смотрел на с удовольствием кушавшую Бригитт, смотрел на все еще удивленных Максимилиана и Увальня и лишь после осознал смысл сказанного. Кавалер встал.
– Извините меня, господа.
И быстро, насколько позволяла нога, пошел за женой. Он нашел ее в их покоях. Элеонора Августа сидела на кровати и рыдала. Салфетка, испачканная рвотой, валялась подле.
– Что, вы довольны? – снова воскликнула она, увидав его. – Добились своего?
Он присел рядом, взял ее влажную руку и не отпустил, хоть она и пыталась вырваться.
– Госпожа моя, смею ли я надеяться, что сбылось то, о чем я мечтал?
– Сбылось, сбылось, – всхлипывала жена, и от нее пахло рвотой. – Кровь уже месяц как должна была прийти, а все нет.
Он погладил ее по голове, словно маленькую, и говорил ласково:
– Отчего же вы плачете? То радость всем.
– То радость вам, а меня мутит каждое утро. И вы все ходите к другой женщине спать. А еще воюете беспрестанно, уж лучше охотились бы, что, другого дела для вас нет, кроме войны? Родственники на вас злы, герцог на вас зол. Чего же здесь радостного?
Он снова погладил ее по голове, а после и прижал к груди.
– Для меня это большая радость. А воевать – то дело мое, и вы исполняйте то, что вам Богом велено.
– Велено! Есть я хочу, а как сяду, так мутит, – воскликнула жена.
– Путь к моим победам тоже труден был. Но я все предначертанное исполнил и награду великую получил. Теперь меня славят везде. Так и вы, родив чадо, будете вспоминать свои трудности с улыбкой.
Она тут вытерла слезы, стала трезва и спокойна.
– Хочу, чтобы больше не воевали вы, то чадо вам нужное, так при мне больше будьте. Хочу, чтобы к подлой Бригитт вы больше не ходили. И вообще, чтобы гнали ее от дома. Погоните? Обещайте!
Волков опять погладил ее по голове.
– Воюю я не по своей воле, а по чести. С войной не знаю, как закончить.
– А подлую от дома погоните? – с надеждой спросила жена.
– Нет, надобна она мне в доме. Для хозяйства.
– Знаю я, зачем она вам надобна! – закричала Элеонора Августа. – Коли для хозяйства, так пусть за стол с нами не садится и пусть в холопской спит.
Волков встал и сказал холодно:
– Кричать вам не надо, я еще ваши прежние заслуги не забыл. Вашу неласковость и небрежение тоже помню. И то, что я живой и с вами говорю, так то заслуга госпожи Ланге, не то отравил бы меня подлый любовник ваш. – Он подошел к двери. – Пришлю к вам монахиню, скажете ей, что кушать желаете.
Госпожа Эшбахт завыла, закрыла лицо руками и упала на подушки.
* * *Вот и свершилось то, о чем он грезил, приходя к нелюбимой жене за супружеским долгом. Теперь счастлив ли он? И близко того нет. Раньше он делал свое дело, мечтая об этом и не думая о том, что это только первый шаг. Бремя – это только первый шаг. Теперь нужно, чтобы его злая и глупая жена еще выносила плод. Дальше – родила. Причем родила мальчика. Дальше – чтобы мальчик был здоров. И тогда можно быть счастливым? Нет, конечно. Кругом враги, и мальчика ждет жизнь воина, а значит, одним сыном дело заканчивать нельзя. Нужен еще сын, а лучше два. В общем, ему еще придется много раз приходить к жене. И хочет она того или нет, ей придется его принимать. Принимать и рожать, рожать мальчиков и девочек, пока Богу это угодно. Девочки ему тоже будут нужны, с недавних пор кавалер это понимал.
Он вернулся к столу и сел на свое место. Уже подали сладости: изюм, колотый сахар, сушеные абрикосы, чищеные орехи, сыры. Слуга разливал в стаканы сильно разбавленное розовое вино.
Монахиня, что была, видимо, тут домоправительницей, спросила:
– Господин желает чего-нибудь?
– Жена моя беременна, пошлите кого-нибудь спросить, чего она желает, – ответил Волков, сгребая с подноса орехи и прочие сладости.
– Если ваша жена беременна, – произнесла монахиня, – то, может, к ней послать мать Амелию? Она лучшая в городе повитуха.
– Повитуха? – Волков задумался.
– Мать Амелия знает все о родах и беременностях, ведает все лекарства и снадобья, что надобны обремененным, – уверяла монахиня.
– Что ж, зовите ее к жене, та рыдает, и ее мутит. Эта мать Амелия тут или за ней нужно послать?
– Мать Амелия состоит при доме епископа, за ней никуда посылать не нужно.
Волков молча кивнул, а когда монахиня ушла, то он сказал:
– Госпожа Ланге и вы, господа, прошу вас пока о том, что вы узнали, никому не говорить.
– Конечно, кавалер, – откликнулся Максимилиан.
– Да, кавалер, – заверил Увалень.
– Как вам будет угодно, мой господин, – фамильярно и с некоторым запозданием ответила Бригитт.
По ее тону и поведению Волков понял, что красавица недовольна всем происходящим.
Он не успел еще доесть и допить, как пришел посыльный от бургомистра и сообщил, что Волкова скоро будут ждать на главной площади. Кавалер обещал быть.
Глава 22
Теперь Фердинанд Фейлинг, увидав Волкова, уже не смущался, как вчера, а смело пошел к нему, сам протягивая руки.
– Друг мой, как я рад, как я рад видеть вас, уже возьму на себя смелость и заранее назову вас родственником.
– Здравствуйте, друг мой. – Волков ему кланялся.
А глава дома Фейлингов уже брал руки госпожи Эшбахт и целовал их, хотя та и улыбалась ему весьма натужно. Изабелла Фейлинг тоже улыбалась, низко приседала в книксене и кланялась Элеоноре Августе, чуть не задевая ту своим замысловатым головным убором. Элеонора Августа тоже была радушна, хотя и не так, как госпожа Фейлинг, она всегда помнила, что является дочерью графа и родственницей герцога, не чета ей какая-то там горожанка, но все-таки улыбалась и также называла Изабеллу родственницей.
А Фердинанд Фейлинг просто цвел, рассказывая:
– Утром, представьте, еще не рассвело, а мне мажордом и говорит: господин, к вам бургомистр, изволите принять? Я ему: дурак, к чему бургомистру к нам быть в такую рань? Но что делать, говорю: зови. И глазам своим не верю. И вправду пришел первый консул нашего города господин Виллегунд. Я ему: в чем же причина, друг мой? А он мне: я к вам, господин Фейлинг, по вопросу матримониальному. Представляете! По вопросу матримониальному! Я говорю: объяснитесь же, первый консул! А сам волнуюсь! А бургомистр и отвечает: сын ваш третий Вильгельм достиг брачного возраста, и городу было бы выгодно, если бы он сочетался браком с племянницей господина Эшбахта. Я растерялся от такого, сам не верю в такое счастье, а он продолжает: епископ одобряет сей брак. А я только и могу спросить: а господин Эшбахт согласится на такое? А он мне: епископ его благословил. Вот радость-то какая!
Фердинанд Фейлинг, кажется, был и вправду счастлив, а его жена Изабелла даже смахивала слезу бархатной перчаткой. И Волков, и Элеонора Августа также были веселы, а иные знатные господа, что находились рядом, слыша такие разговоры, подходили и начинали поздравлять дом Эшбахтов и дом Фейлингов со столь радостным событием. Весть эта сразу облетела улицу. И так бы все и продолжалась, но пришел первый секретарь городского совета и просил господина Эшбахта прибыть к ратуше.