Плохая война

– Говорил дуракам, что глубже пахать нужно, а они: «Мы уже век пашем на ладонь, и ничего, все хорошо было». А оно вон как развернулось, теперь дураки затылки чешут.
Волков не перебивал, хотя ему сейчас было совсем не до больных коров и не до померзших озимых. Он с утра сам не свой был от письма Брунхильды. От того, что беременная она среди людей, которые ее ненавидят, и что она там почти одна, так как муж ее слаб и стар. Уповал он только на то, что ретива она всегда была и непреклонна. Может, и на сей раз выдержит. А тут Ёган со своими мерзлыми коровами, все бубнит и бубнит про нерадивых мужиков.
– Ты Брунхильду вспоминаешь? – вдруг перебил кавалер управляющего.
– О! – Ёган сделал уважительное лицо. – Оно иной раз вспоминается. Шебутная была, не то что теперь. Теперь оно вон как… Графиня – одно слово. Да, кем была – и кем стала. Вот как жизнь распорядилась.
– Сейчас она одна в замке графа, тяжко ей, – сказал Волков.
– Что? Одна? В замке? – Ёган вдруг засмеялся. – Вот уж тяжесть, графиней жить в замке при дюжине слуг, да при муже-графе, да при поварах, лакеях. Уж насмешили, господин. Тяжко ей…
Волков рассчитывал совсем на другие слова. Он хмурился, а Ёган, по простоте своей этого не замечая, снова начинал талдычить про озимые и про то, что телеги из похода пришли все переломанные, – либо колеса новые нужны, либо оси менять, ни одной целой телеги из всех, что в поход брали, нет. Что кузнеца выездного приглашать придется, а те какую деньгу за выезд просят! И что мужики ленивы и не хотят по весне снова копать канавы для осушения прибрежных болот. Что молодые господа из выезда, что живут в старом доме с попом, просят свинину каждый день, от говядины воротятся, а еще просят овса больше, а не сена.
Обрывать на полуслове старого знакомца кавалер не хотел, все-таки не чужой ему, однако Волков обрадовался, когда в покоях появляется Максимилиан с бумагой.
– Ну? – спросил он у молодого человека.
– Кавалер, письмо от епископа.
– Давай.
– Господин, – заволновался Ёган, понимая, что дальше господин будет заниматься другими делами, – а мои дела как решим? Что со скотом, что с телегами делать?
– Скот лечить, телеги ремонтировать, на все деньги дам. Что с твоими озимыми делать, я не знаю, – закончил Волков. – А мужикам скажи, что если по весне нечего будет убирать, так и есть им нечего будет.
Он уже начал разворачивать конверт, но Ёган не успокаивался:
– Господин, еще дельце есть одно.
– Говори.
– Я же детей из Рютте привез. Жену себе в дом подыскиваю, моя-то хвороба в монастырь подалась, совсем руки у нее распухли, решила, что там ей лучше будет.
– Зато у тебя дом есть свой и дети, – ободрил Ёгана Волков.
– Есть, есть, – соглашался управляющий. – Только вот я из дома выхожу – дети спят, домой прихожу – дети опять спят.
– Так от меня-то тебе чего надобно, детей твоих мне будить, что ли? – начал раздражаться кавалер.
– Да нет же, к чему это… Я про то, что мне бы помощника завести. Я думал, вот зима придет – и отдохну, хоть отосплюсь, а тут одно за одним тащится: то война, то морозы, то скот, то телеги, то жалобы, – я продыху от дел не вижу. Хозяйство-то большое.
Волков посмотрел на него, уже не скрывая раздражения.
– А жалованье из своего кармана платить помощнику думаешь?
– Не хотелось бы, – сразу открестился Ёган.
– У меня сейчас нет лишних денег, – покачал головой Волков. – Война прибытку не дает, только тянет из меня и тянет. Так что помощника можешь за свой счет нанимать.
Больше кавалер на эту тему говорить не собирался, он развернул письмо и начал читать, а Ёган, чуть повздыхав, вылез из-за стола и отправился по своим делам.
Добрый епископ писал, что за два дня до Рождества просит кавалера быть в Малене в лучшем виде своем, при знаменах и людях своих. На заре епископ хочет встретить его у ворот и с крестным ходом вести по городу, чествуя победителя. Также епископ уведомлял, что муниципия города согласна оплатить ему для шествия барабанщиков и трубачей. Еще будут городские ополченцы-стрелки палить в его честь из аркебуз – порох тоже оплачивает город.
 
Это письмо ободрило кавалера. Может, местная земельная знать и злится на него, ненавидит его за Шауберга или еще бог знает за что, но, пока на его стороне епископ, он будет готов к сопротивлению. Попы всегда большая сила. И своевременно пришло письмецо, очень вовремя.
Волков тут же попросил бумагу и перо, пересказал святому отцу все то, что ему рассказала Брунхильда. И то, что ее притесняют в замке мужа родственники, и то, что молодой граф собирается звать его на дворянский суд за убийство Шауберга. И попросил у епископа совета, как быть. Под конец Волков сообщил, что с радостью будет в Малене со своими людьми перед Рождеством, как того просит епископ.
Когда письмо было закончено, Волков отдал его Максимилиану.
– Гонец, что привез письмо, еще тут?
– Тут, кавалер, дожидается ответа.
– Езжайте с ним, дождитесь ответа епископа, а заодно купите красивой материи, синей и белой. На ленты сержантам, на шарфы офицерам и на сюрко для выезда моего. Знамена у нас хороши? Не грязны, не рваны?
– Новое большое знамя так очень хорошо, а два старых… Тоже неплохи еще, все чистые, – ответил Максимилиан. – А что, будет шествие?
– Да, епископ готовит нам праздник, и этот праздник мне нужен. Посчитайте, сколько всего нужно материала. Мы должны там выступить во всей красе.
– Кавалер… – Максимилиан был немного встревожен. – Да как же мне точно посчитать, сколько материала нужно?
Тут в обеденную залу вошла госпожа Ланге, она с утра хлопотала по дому, раздавала дворовым бабам задания и оплеухи. За нею шла девка и несла стопку чистого постельного белья и скатертей.
– Как господа стол освободят, так тут скатерть сменишь, – негромко, чтобы не мешать Волкову, распоряжалась Бригитт, – а пока иди в мои покои, поменяй простыни и наволочки, перины взбей на улице, оставь их там, пусть на морозе полежат.
– Госпожа Ланге! – окликнул ее Волков.
– Да, господин мой. – Бригитт быстро подошла и сделала книксен.
Она была учтива, и намека на то, что еще совсем недавно она спала, обнимая господина, а ее огненные волосы рассыпались по его плечам, не было. Волкову нравилось, что Бригитт не выпячивает свою с ним близость перед другими людьми его дома.
– Госпожа Ланге, – начал он, – моему знаменосцу нужна помощь.
– Вашему знаменосцу нужна помощь от женщины? – Она покосилась на Максимилиана, слегка улыбаясь. – Может, мне знамя подержать?
Тот заметно покраснел, но заметно это было только ей, а Волков продолжал:
– Нет, знамени моего вам держать не нужно. Но епископ благоволит к нам и желает мне и моим людям устроить шествие перед Рождеством в Малене.
– Ах, как мудр наш епископ! – с улыбкой произнесла красавица.
– Да, мудр, мудр, – соглашался с ней кавалер. – В общем, нужно купить ткани, синей и белой, для шарфов офицеров, для лент сержантов, для сюрко, а господин Максимилиан Брюнхвальд не большой знаток лавок и портных в городе. Не согласитесь ли вы ему помочь, Бригитт? Нужно будет съездить со знаменосцем в город и подготовиться к шествию.
– А жене вашей надобно быть с вами на шествии? – сразу спросила Бригитт.
Об этом кавалер совсем не подумал. Он понял, что правильно сделал, что обратился к госпоже Ланге.
– Коли жене надобно быть с вами, так в карете ей ехать или пешком идти? Если в карете, то нужно и карету в ваши цвета выкрасить.
И это было правильно задумано. Госпожа Эшбахт, судя по лицу ее, мужа едва терпеть могла, но показать всем, что дочь графа с ним в шествии участвует, было весьма разумным. Ничего, потерпит, посидит в карете, помашет платочком городскому люду.
– Да, – после некоторого раздумья сказал он, – как хорошо, госпожа Ланге, что у меня хватило ума обратиться к вам, вы всегда все хорошо придумываете. Значит, вы поможете моему знаменосцу?
– Конечно, и, если нужно, съезжу с господином Максимилианом в город, – сказала рыжеволосая красавица, улыбаясь, как улыбаются люди, гордые собой. – Господин знаменосец, сколько нужно будет пошить сюрко, сколько офицеров будет в шествии, сколько сержантов?