Рок царя Эдипа (СИ)

Сейчас она тоже попыталась сама себя рассмешить: представила, как хватает этого рослого парня за заднюю ногу, чтобы не уронить.
И робость отступила, сменившись совсем другим ощущениям.
Подсознательно она боялась, что Леша напомнит ей Юру не только внешне, но и… по запаху. У ее любимого кожа как-то удивительно пахла — такого она не встречала больше ни у одного из мужчин. Это было что-то вроде смеси кедровой хвои и перебродившего винограда. Зовущий, тревожный аромат. Он улавливался не столько ноздрями, сколько нутром. От него начинало щекотать где-то под коленками. И в ногах сразу возникала слабость… Можно ли на всю жизнь запомнить запах? Оказывается, можно. Только словесному описанию он не поддается…
К ее великому облегчению, — но одновременно и разочарованию, — сын был лишен этой особенности. Он пользовался американской туалетной водой — Инна безошибочно распознала ее марку. Запах сам по себе был интересным, но никак не вязался с обликом парня: ему бы что-то более сложное, более трепетное… Она непременно этим займется: видимо, мальчик просто не приучен придавать значения ароматам.
Тут она ошиблась. Алексей был, как и мать, одарен тонким обонянием. И сейчас его, и так очарованного, окончательно околдовал запах, исходящий от волос этой женщины, родившей его двадцать лет назад. Букет луговых цветов под жарким, зависшим в зените солнцем, плюс легкий ветерок откуда-то с ледяного озера… И, может быть, еще чуточку свежего, только что выпавшего снега…
Опять он невольно сравнивал. Надя всегда покупала терпкие арабские духи: ей нравились их замысловатые позолоченные флаконы из толстого стекла с притертыми пробками. Девушке даже в голову не приходило, что запахи этой парфюмерии делают ее на десяток лет старше. Алексей задыхался в жаркие ночи любви, когда испарения потных тел усиливали интенсивность духов. Потому-то он и приобрел себе этот крепкий, «очень мужественный» спрей, перебивающий Надину арабскую сладость. А вовсе не оттого, что его нос был нечувствительным, как решила мать.
— Нежности телячьи! — снова забрюзжал Николай Павлович. — За всю жизнь решила наверстать? Леха, а ты-то чего раскис?
Мать и сын оторвались друг от друга. Инна заметила: бедняжка Надя приспустила ремешки-задники у своих сверкающих босоножек. Ей было уже невмоготу стоять посреди зала в неудобной обуви.
— Давай сделаем эксченч, — предложила женщина, и девчушка тут же радостно и благодарно закивала.
Отойдя к стеночке, они поменялись туфлями.
Николай Павлович что-то недовольно пробубнил по поводу стриптиза на глазах честного народа, а его внук следил за процедурой переобувания широко раскрытыми глазами.
Он как будто ждал, что сейчас произойдет некое преображение одной женщины в другую, но…
Ничего не изменилось. Надя как была, так и осталась косолапенькой. Более того, в туфлях без каблуков она даже стала казаться грузной, точно приплюснутой к полу, несмотря на всю свою миниатюрность.
А Инна, наоборот, словно приподнялась над землей. Попробовала пройтись: ее ли размер? Оказалось — как раз ей по ноге, как и прикидывала. И самое удивительное, что золотые вечерние босоножки из тонких ремешков, как выяснилось, идеально гармонируют с чуть помятой одеждой стиля сафари! Как будто изготовлены специально к этой рубашке и этим брючкам на заказ!
Надя со счастливой улыбкой уже размашисто шагала к стоянке такси, тяжеловато ступая на пятку. Инна грациозно летела следом. За ними размеренно шествовали дед с внуком…
  
Глава 5
 
Золотые босоножки
 
Обогнув широкую эстакаду, такси выехало на шоссе. Темно-серые кубы Шереметьева-2 остались позади. А впереди была Москва. Родной город. Как он примет ее на этот раз?
В машине Инна оказалась в самом углу, прямо за водителем. Надя уселась у другого окна, пропустив Алексея в середину. Он был немного смущен неожиданным соседством с матерью и поэтому неотрывно глядел вперед на дорогу. Инна же, напротив, внимательно изучала сына. Он это чувствовал и от этого смущался еще больше.
 
Да, он был очень похож на отца, этот двадцатилетний худой паренек. Те же глаза, брови, губы… Но вместе с тем Инна замечала и другие, видимо доставшиеся от нее, черты. Например, пухлые, нежно-розовые мочки ушей были совсем не такие, как у Юры. Тонкие и длинные пальцы, изящные кисти рук, узкие запястья — все это было ее, Иннино, соломинское.
У Инны вдруг сжалось сердце. Она вспомнила, что такие же пальцы были у мамы. Иногда (это случалось очень редко) мама садилась за старый кабинетный «Стейнвей», оставшийся в наследство от прадедушки, до революции служившего инспектором в министерстве просвещения. Мама устраивалась поудобнее на вращающемся табурете, поднимала пюпитр для нот, раскрывала свои любимые «Багатели» Бетховена… Ее руки, в другое время моющие посуду, стирающие, выжимающие половую тряпку, вдруг преображались. Пальцы становились гибкими и подвижными. Они словно летали по пожелтевшим от времени клавишам рояля, извлекая из него то мягкие, нежные, то сильные и решительные звуки. И дом оживал. Мелодия проникала в самые дальние, пыльные и заброшенные уголки их квартиры, ударяла в потолок, в оклеенные бежевыми обоями стены, исчезала в шкафу и вновь появлялась из открытой крышки рояля. Да, мастера, сделавшие его в начале века, безусловно знали свое дело.
Однажды рояль исчез. Вместо него появилось полированное пианино «Беларусь» и новые сапоги. Сапоги у мамы, сапоги у папы и сапоги у Инночки…
Конечно, пианино тоже издавало какие-то звуки. Но чудо исчезло. С таким же успехом можно было бы включить старенький проигрыватель «Аккорд» или, скажем, радиоточку. А самое главное — перестала происходить метаморфоза с мамиными руками. Пластмассовые клавиши «Беларуси» нажимались с трудом. И мама перестала играть.
У Леши руки были такой же формы, как у мамы. Пальцы, пожалуй, даже подлиннее, чем у самой Инны.
Она скосила глаза на свои руки. Да, подлиннее.
Заметив, как пристально мать смотрит на его руки, Леша машинально спрятал их в карманы. Инна улыбнулась и отвернулась к окну.
— Ишь ты, — Николай Павлович первым нарушил тишину — с того момента как машина тронулась, никто еще не произнес ни слова, — и сюда добрались желтозадые.
Все вопросительно посмотрели на него.
— Реклама — сплошная Корея, — продолжал он. — Как будто у нас своих, отечественных производителей нет. Тьфу! До чего страну довели, сволочи!
И действительно, вдоль дороги стояли огромные щиты с рекламой корейских фирм.
— Они эти щиты на корню закупили, — авторитетно объяснил таксист. — Еще когда Шереметьево-2 только строили.
— Скоро они всю Россию на корню скупят, — пробурчал старик и снова погрузился в молчание.
Машина подпрыгнула на ухабе. Потеряв равновесие, Инна всем телом навалилась на Лешу, а тот в свою очередь на Надю.
— Ой! — вскрикнула она от неожиданности. — Лешка, ну осторожней, платье помнешь.
Инна отодвинулась от сына:
— Извини.
— Ничего, — продолжая глядеть на дорогу, ответил Леша.
«Он меня почему-то стесняется, — подумала Инна. — А может, это только поначалу? Ничего. Привыкнет».
Она пошевелила пальцами ног. Надины золотые босоножки не то чтобы жали, а были какие-то неудобные. Жесткая кожа врезалась в ступни, а коленки из-за высоких каблуков пришлось подтянуть чуть ли не к подбородку. Все это было очень неудобно. Но главное…
Когда Инна увидела на ногах невестки эти ужасные, безвкусные босоножки, она вдруг вспомнила, как сама тоже была обладательницей точно таких же. «Стоп! — сказала она себе. — Я приехала в Москву. На свадьбу сына. Прошло уже почти двадцать лет. Пора бы уже забыть…»
 
Легко сказать «забыть». Особенно то, что мучило тебя многие годы, приносило горькое чувство стыда и боли, которое неожиданно, в самый неподходящий момент, заставляло краснеть и опускать глаза.
— Видимо, ты нездорова, — говорил Тэд в такие минуты. — Выпей аспирин и приляг.