Рок царя Эдипа (СИ)

— Да тут вот, у поленницы. Во-во. Левее чуть… Трави помалу! Есть.
Инна вынула ключ из зажигания, соскочила в траву. Рассматривала поленницу как картину: аккуратная, бревнышко к бревнышку, древесные кольца на спилах.
Дальше — доски, кирпичи, еще какие-то стройматериалы. Все сложено также аккуратно, хотя все время в работе. Пила, рубанок, воздушные горы стружки в траве.
«На попкорн похоже», — подумала Инна и сама улыбнулась такой глупой мысли.
Василий Степанович рассказывал про новую веранду, показывал широкими жестами, что уже сделано, как он остеклит ее и где потом поставит диван.
— Как вы это все успели? — восхищалась Инна. — Всего несколько дней прошло…
Но тут подошла Алевтина Ивановна.
— Батюшки мои! Инна Николаевна, здравствуйте! Что ж ты, Вася, мне не сказал… Пойдемте, пойдемте в дом, устали с дороги-то, машину-то сами вели, сейчас вот умыться — и обедать.
Алевтина Ивановна была рада и смущена неожиданным визитом высокой гостьи, хлопотала, принесла чистое, белоснежное, крахмально-хрустящее полотенце.
— Может, вам это… в туалет… В прошлый-то раз я и не показала. Это туда, — негромко сказала, кивнув в сторону дорожки.
И даже это маленькое отдельно стоящее заведение было сколочено будто на века. Инну умилило розовое сиденье с клеенчатой крышкой в цветочек, наличие туалетной бумаги и свежего номера еженедельника «Собеседник» (для чтения).
Вернувшись в дом, Инна вымыла руки, лицо, даже волосы намочила.
— У нас хоть канализации и нету, а вода есть — по всем правилам цивилизации и культуры, я сам насос поставил, — рассказывал Василий Степанович. — И газ у нас магистральный, не хухры-мухры.
Алевтина Ивановна куда-то исчезла — и вот снова появилась, подталкивая вперед женщину чуть ниже ее ростом, моложе, круглее, улыбавшуюся смущенно, с любопытством.
— Вот, познакомьтесь, Инна Николаевна, это Клава, сестра моя младшая.
— Я через улицу живу. Вот зашла. Не помешаю?
— Что вы! Очень приятно.
Инна протянула руку. Рукопожатие было крепким, но не напористо-сильным. От него становилось легко и весело.
— Ну, дамочки, сейчас обедать. Обедать, — гудел Василий Степанович.
Алевтина Ивановна и Клава накрыли на стол молниеносно. Инна подумала было предложить помощь, но поняла, что это будет не только бесполезно и даже не оскорбительно — это нарушит порядок.
Сели обедать.
Инна сидела за этим столом второй раз. Ей здесь нравилось. Здесь была неизменность. Так же в правом углу поставили тарелку с крупными, толстыми кусками белого хлеба. Так же, на том же месте, на том же завитке цветочного лепестка на клеенке стояла деревянная солонка.
Алевтина Ивановна подала огромный, пышный, квадратными кусками нарезанный пирог с картошкой.
Пили водку.
— Ну, со свиданьицем!
— Как там наша-то? Не капризничает, свекрови будущей не перечит?
— Да нет, что вы. Надя — умница, она замечательная.
— А Лешенька как, здоров?
— Здоров, спасибо.
— Он у вас мальчик видный, но больно уж умный. О здоровье, боюсь, не думает.
— Ну, давайте-ка еще по одной.
— Это вы, Инна Николаевна, хорошо сделали, что приехали. Очень даже правильно.
— Верно говоришь, Алевтина. В точку. Что вам там киснуть, в выхлопных газах этих ядовитых. Леша-то с Надькой молодые, сами справятся. Свадьба — дело важное, но надрываться не надо.
— Я… В общем… Во-первых, извиниться хотела. За Лешу, что тогда так получилось…
— Ой, да мы забыли давно.
— Плюньте и забудьте вы это, Ин Николаевна, я вам так скажу. По-простому, по-родственному. Ну выпил парень лишку, с кем не бывает.
— Вон Василий, когда молодой был, — как наберется, мозги уж отключатся, так идет на бровях, аж через весь город, в родительский дом, будто своего еще не построил. Все по юношеской памяти туда проспаться приходил.
— Ну ты, Алевтина, ври, да не завирайся.
— Да что ты, Вась. Я отлично помню. Приду, она ревет, как рева чухонская: «Клавка, он к Зойке пошел ночевать». А я ей говорю: «Не греши на мужика понапрасну, а то и вправду загуляет». Так я, представляете себе, Инна Николаевна, эту вот дуру здоровенную за руку хватаю — и бегом с ней по всей Рязани до его родителей.
 
— Ладно тебе, Клав, не позорь. Уж у меня щеки от твоей болтовни горят.
— Ну и ничего, это ж все так и было. И вот прибегаем мы с ней к его родителям светлой памяти, прибегаем — а он там уже, на кровати на своей храпит, как ангел. «Ну что, — говорю. — Ну где Зойка-то?» И бегом обратно — тут же у нее Надька маленькая, одна дома.
— Ой, вогнала ты меня в краску, Клавка. Но уж что было, Инна Николаевна, то было. Бывали такие пробежки. Вот он, спорт, откуда берется…
И так еще час, и еще. И вот уже следующая бутылка, разговор сбивчивый, жаркий, обед в ужин переходит. Появляется самовар. Варенье клубничное, свеженькое, и сливовое — прошлогоднее еще. Торопиться некуда, завтра — целый день впереди, а нынче — вечер, гости, веселье.
И телевизор включается, и бубнит себе из угла, не мешая разговору, а лишь обозначая, что все как у людей, цивилизация…
«Как же мне заговорить об этом? Не могу, не получится. Хотя бы намекнуть, тему обозначить. Потом напомнить Алевтине, поговорить с ней наедине».
Но в голове шумит, и мысли путаются, и Инна говорит не к месту какую-то фразу про странности любви.
— Ой, по странностям любви у нас в Приокском мастак живет. Яшка.
— Да уж, Ин Николавна, профессионал, можно сказать.
— Мужик из себя красивый — жуть.
— Такой крепыш, маленький, да удаленький.
— Про него сказки с самого пацанячества ходили.
— Да не сказки — правда. Вот он, к примеру, на танцульках в клубе — все там чинно, танцы-шманцы-обжиманцы. А он подходит к девке…
— К самой красивой, не хухры-мухры тебе.
— Ну и сгребает в охапку. И не танцует даже, а целует сразу взасос, да так крепко — аж звон стоит. И говорит сразу громко, не стесняясь: «Пошли отсюдова!»
— И шли, девки сами шли, Ин Николавна. И вот факт-то ненаучный: сколько ребята, друзья мои, и другие всякие грозились ему морду набить — не было этого. Он ведь всех так любил, любви-то в нем столько было, и простой такой был.
— Ну что ты, Вась, «был». Он и сейчас…
— А ты, Клавка, проверяла, что ли? Смотри, Володе расскажу.
— Я-то нет. А вот подружка моя — та регулярно проверяет. Лет уж десять. А он все такой же. Люблю, говорит, всех. Все приходите, никого не обижу. Мне с одной не получится никогда, завянет у меня все на корню.
— Он ветеринар, животину лечит, а сам — как бык здоровый.
— Так подружка моя со своей начальницей подралась, как увидела, что та от него идет.
— Уволила?
— Нет, не уволила. Начальница-то одинокая была. Она ребеночка от него родила — добрая стала, зла не помнит, все про своего сыночка, какой он красавец.
— Еще бабы треплют, что к нему мама с дочкой вместе бегали.
— А папа как же?
— Папа там в разводе был, не было папы. Так они вдвоем, друг от дружки не таясь, к нему бегали, только от жениха дочкиного скрывали.
— Неужто не узнал?
— Не узнал. Увез ее в Ленинград, живут себе хорошо, мама одна теперь ходит.
Разошлись поздно. Инна забралась на высокую кровать, утонула в крахмальных изломах белья — и проснулась от пронзительного «кукареку».
Вскочила, умылась. Часов шесть, рано.
Нет, не рано. Завизжала циркулярная пила — Василий Степанович принялся за работу.
Пытаясь перекричать визг пилы, Алевтина Ивановна сказала:
— Вася-то отгулы в пароходстве взял, а я сейчас на работу. Хотите со мной? Посмотрите пароходство наше, искупаетесь.
Инна согласилась.
Алевтина Ивановна снабдила ее двумя кусками пирога, завернутыми в полотняную салфетку, и полотенцем. Купальника на Инну, конечно, не было.
 
— Это ничего! Я вам место одно покажу на реке — там и голышом можно.
До пароходства было минут пятнадцать ходу.
Утро солнечное, день будет жаркий, но ветер дует свежий, сильный. Ветер словно приподнимает над землей. Запрокидываешь голову — небо синее-синее…