Рок царя Эдипа (СИ)

С Иришкой Надя дружить не стремилась. Но и не завидовала ей. Надя не умела завидовать. Она просто знала, что никогда не будет такой. Глядя на Иришку, она лишь грустила, что вот опять Леша Соломин с третьего курса тех же систем управления стремительно прошагал мимо, поздоровавшись с Иришкой и скользнув взглядом по ней, Наде, как по мебели или стене. И Надя забыла засмеяться в конце легендарной истории, которую и без Иришки давно знала, потому что тайком любовалась высоким, статным, сухощавым, стремительным Лешей.
Надя знала про Лешу почти все.
Увидев его однажды в начале октября в Ледоколе (так прозвали студенты огромную четырехэтажную столовую), она хотела знать о нем все больше и больше. Нет, познакомиться с ним она даже не мечтала. Просто, проехав несколько раз с ним в одном троллейбусе от «Сокола», Надя поняла, что к первой паре он регулярно опаздывает на двадцать минут, а ко второй — на десять. И стала опаздывать вместе с ним. Надя была очень пунктуальна, выдерживать снисходительные или сердитые взгляды преподавателей, а то и выслушивать нотации ей было тяжело. Но разве это имеет значение, когда в каких-то двух метрах от нее, в переполненном троллейбусе стоит он и даже смотрит в ее сторону своими голубыми глазами из-под черных соболиных бровей. Смотрит, конечно, сквозь, выше. Замкнуто и строго.
После зимней сессии Надя, как и Леша, стала легендарной. На зачете по материаловедению она вдруг забыла, какова температура плавления алюминия.
— Ну подумайте, меньше ста градусов или больше, — улыбаясь своей мягкой, успокаивающей улыбкой полуазиата, спросил Константин Сулейманович.
«Так… Алюминий — легкий металл… Значит…» — стремительно подумала Надя, успев испугаться, и сказала вслух:
— Меньше.
— Как же так? Выходит, мы чай с расплавленным алюминием пьем? Чайники-то алюминиевые…
И вот в Ледоколе после зимних каникул, рассказывая эту историю Леше, который сел за их столик, Иришка представила ему Надю, а за три минуты до этого удерживала ее за руку, усаживала обратно на стул, шепча: «Ну не будь дурой, котик. Ты же сама хотела».
И Надя сидела, одеревенев. И, как сухое дерево, вся горела изнутри и улыбалась при этом как можно непринужденнее, а Иришка болтала, что вот все они пьют расплавленный алюминий, потому что пили они столовский чай и заедали знаменитыми на весь МАИ «пирожками с котятами» — круглыми булочками с мясной начинкой.
После этого все было вроде по-прежнему.
Надя все так же, заходя в Ледокол, направлялась сразу на второй этаж, в столовую, поесть, а не на четвертый, где пили кофе и тусовались в свободное время студенты. Все так же много занималась.
Но теперь, встретившись в троллейбусе, они с Лешей здоровались, о чем-то болтали. Об учебе, преподавателях. Она что-нибудь спрашивала, он долго, охотно, увлеченно объяснял.
Однажды в марте, выйдя из троллейбуса и переходя через дорогу рядом с Лешей, Надя поймала себя на том, что неотрывно смотрит на Лешу. Вдруг он заметит? Вдруг поймет, насколько пристально она глядит? Но Леша смотрел, как всегда, прямо, куда-то чуть выше горизонта, и Надя стала изучать асфальт, покрытый мокрым снежным месивом…
Завизжали тормоза…
Леша, схватив ее за руку, дернул назад…
Водитель выскочил из машины и громко материл Надю, размахивая руками, приседая, хлопая себя по коленям.
Сзади загудели машины. Водитель продолжал ругаться.
— Пошел на… — негромко сказал Леша.
— Чего-о-о? — изумился водитель.
Но Леша больше ничего не сказал. Только молча смотрел на водителя. В упор.
И тот, ругнувшись напоследок, поспешно и неловко влез обратно в машину и уехал.
— Извини. По-другому тут не скажешь, — произнес Леша.
И руку Надину отпустил, только когда дорогу перешли.
После этого каждый раз, когда им случалось переходить через дорогу вместе, Леша даже не брал ее за руку, а как-то окружал ее локоть своей ладонью, будто держал, не касаясь.
А потом наступил май. И Леша пригласил ее в кино. Просто спросил:
— Смотрела раньше фильм «Новые амазонки»?
 
— Смотрела, — затаенно обрадовалась совпадению Надя.
— Тут он в полном варианте, без совковой цензуры, идет. Сходим?
— Сходим.
Кинотеатр был небольшой, старый, в огромном доме, многобашенном замке сталинских времен с высоченным центральным шпилем.
Без совковой цензуры фильм назывался «Секс-миссия», но ничего особенно нецензурно-сексуального в нем не прибавилось. Да и помнила Надя его плохо. И в этот раз тоже плохо запомнила. Потому что целовалась с Лешей и фильм почти не смотрела.
Выйдя из кинотеатра, они еще часа три гуляли по центру. Сумеречная Москва на их глазах из города дневного и замусоренного превращалась в город вечерний и волшебный. Леша держал Надю за руку, он рассказывал о своем детстве, о бабушке и деде, о дедовой старой «Волге» уникального для этой машины зеленого цвета, о том, как дед продал ее сразу после бабушкиной смерти.
Надя была испуганно-счастлива. Она готова была слушать Лешу часами, хоть и недоумевала, почему он ничего не говорит о ней или о них вместе. И поцеловал только раз — на прощание.
В общаге Надя легла на свою кровать лицом вниз.
И задумалась. И решила, что Леше она с ее любовью вовсе не нужна, а говорил он просто так, чтобы не молчать.
«Да. Правильно мама говорила. Мужчинам только одно нужно».
И как бы озвучивая подобные мысли, из-за стены неслись стоны, переходящие в откровенные крики. Надя накрыла голову подушкой. И с ужасом поняла, что надоело ей быть среди всего этого девочкой-недотрогой. И мечтает она о Леше так, что «этого» ей с ним очень хочется. Надя пыталась представить «это» — становилось жарко, сладко, зыбко. Тогда она резко села на кровати и сказала себе: «Леша меня не любит. Я ему даже не нравлюсь. Значит, «этого» не будет».
Весь май Надя, встречаясь с Лешей в институте, старалась казаться веселой и безразличной и побыстрей оборвать разговор. А Леша этого будто не замечал. Он не говорил, что скучает, никак не напоминал о том вечере. Просто догонял ее в коридоре, спрашивал, как она живет, рассказывал что-нибудь смешное. Пару раз позвал в кино и к другу на день рождения — спокойно, не меняя тона, глядя по-прежнему куда-то вдаль, выше Надиной головы. Надя отказывалась как можно непринужденнее. Прошли зачеты, начались экзамены.
Узнав, что у Нади через день экзамен по математическому анализу, Леша сказал:
— У меня с прошлого года конспекты по матану остались. Классные. Подробные. И почерк у меня разборчивый. Хочешь, я тебе их завтра подвезу?
— А давай… Давай ты мне их сам объяснишь? Что тебе сюда ездить лишний раз, — сказала Надя, глядя на Лешу снизу вверх и с радостным ужасом осознавая, что же она сказала.
И они поехали к Леше. Они сели на диван, открыли зеленую общую тетрадь. Прочитали половину первой лекции… Тетрадь потом куда-то делась. Когда они поздно вечером стали ее искать — нигде не было… Вернее, искал Леша. А она лежала на диване и любовалась своим Лекой. Лека был нежным и бережным. Лека называл ее «любимой», и все это произошло совсем не ужасно, грубо и противно, как она почему-то думала. Все было как будто не здесь, а в какой-то красивой, всамделишной жизни. Все было так…
— Вот! Вот это я понимаю — вещь! «Москва»! Одна тысяча пятьдесят третьего года выпуска!
В дверях комнаты стоял Николай Павлович, а у ног его — старый металлический пылесос, тяжелый, громоздкий. Надя поневоле отвлеклась от своих воспоминаний.
— Дед! Дед! Мы уже все пропылесосили, мы сейчас мыть будем. Что ты с этой развалиной носишься?! — терял самообладание Леша.
 
Но Надя улыбнулась, подошла к деду, сказала:
— Мы в следующий раз обязательно этим пылесосом воспользуемся, Николай Павлович. Вы мне покажите, где он стоит.
И исчезла вместе с дедом и его допотопной техникой за дверью. Вернулась — Леша уже начал мыть пол.
— Лека! Окно! Мы окно-то здесь не мыли!
Стали мыть окно. Надя стояла на подоконнике, а Леша, отчаявшись доказывать, что он моет окна лучше и что вообще это его дело, стоял рядом и держал ее за ноги. Леша не боялся высоты. Но когда Надя стояла на подоконнике, ему было жутко, как в детстве на колесе обозрения.