Как рушатся замки (СИ)

— Что с этим делать? – указал лейтенант на министра.
— Оставьте. Мы с ним потолкуем. Девушку тоже не трогайте, а мадам забирайте, её по общим правилам.
Жену министра выволокли к остальным, и вскоре отель окутала звенящая тишина. Кроме притаившейся в коморке Лис внутри оставались канцлер, министр с дочерью и четверо людей в тёмно-зелёной форме.
Катлер не переставал улыбаться, но за этой улыбкой девушка теперь видела неподъемную усталость. Он словно долго за чем-то гнался и, наконец достигнув цели, растягивал удовольствие.
— Как поживаете, господин министр?
— Для кого ты разводишь спектакль? – с вызовом бросил старик. – Что тебе нужно? Я попался – пристрели уже, у меня ничего нет. Мне неизвестно, кто куда сбежал от вашего паршивого правительства.
— Не переживайте. Я в курсе.
Лёгкая издевательская констатация загнала оппонента в тупик. Он не нашёл, что ответить. Хлопнул ресницами. Перевёл взгляд на дочь. Дурное предчувствие, целый день не дававшее покоя, набирало обороты. Канцлер остановился возле девушки. Рядом с ним она казалась ещё меньше и тоньше, чем прежде.
— И вы ошибаетесь, господин министр. Кое-что у вас есть. Гордыня, например. – Он дёрнул блондинку за предплечье к себе. – Заносчивость. – Развернул покрасневшим опухшим лицом к отцу. – Бесчеловечность. Мне продолжать?
Лис напряглась. Интуиция умоляла покинуть гостиницу. Нечто неясное подсказывало, что она не захочет становиться свидетелем дальнейших сцен, но по необъяснимой причине она намеренно задерживалась. «Всего пару минут», – клялась себе.
Чванливость министра сдувалась под тиканье настенных часов.
— Вы не откупаетесь, – как бы между прочим подметил мужчина.
— Ты всё равно от меня избавишься. Но у Марилл перед тобой вины нет. Что ты задумал?
— Передо мной нет. Зато перед другими… Мисс Марилл, может быть, покаетесь?
Девушка в страхе взирала на него. В её состоянии она бы ни за что не выдавила вразумительную фразу. Катлер вздохнул.
— Неужели стыдитесь? Избиение слуг, травля, торговля представителями малых народов{?}[другое название бестий.], продажа девочек в постели к друзьям. Вас тоже подставили, мисс Марилл? Вы этим не занимались?
— Она ребёнок…
— В двадцать два она не ребёнок, – твёрдо возразил канцлер. – Будь ей шестнадцать, это не отменило бы тяжесть преступлений. Поэтому мне не жаль.
Отвратительный, острый запах кошмаров Лис научилась определять с детства. Они пахли одинаково: сырой землёй, гнилью и мертвечиной. Верный признак, что её затягивало в чужое прошлое.
Старик побелел. В растерянности опёрся на пилястру.
— В тот день вы сказали мне, что даже у такого ублюдка, как я, есть сердце. Помните, господин министр? – Катлер вынул из кобуры пистолет и опустил его на скатерть. – А у вас есть сердце? Хотите проверим?
— Ты всегда придерживался строгих порядков…
— Ради вас я от них отрёкся. Берите пистолет. Не стесняйтесь. В нём всего одна пуля.
Старик вымученно уставился на оружие. Чуть ли не физически ощущалось, насколько он не желает до него дотрагиваться. Спустя томительные секунды терзаний он обхватил рукоятку.
— Правила элементарные: застрелите мисс Марилл, и её душа с миром отправится… куда там обычно отправляются души грешников. В противном случае…
Его прервал выстрел – громкий и резкий. Лис дёрнулась, люди в форме присели от неожиданности. А невредимый канцлер насмешливо глядел то на министра, то на свою порванную на рукаве шинель. Пуля пробила деревянную колонну позади него: на светлой лакированной поверхности была отчётливо различима свеженькая дыра. Оттолкнув блондинку к подчинённым, он вырвал свой пистолет у неудачливого стрелка. Произошедшее не разочаровало Катлера. Напротив, он выглядел довольным, будто рассчитывал на похожий исход.
«Он мог попасть! Ты бы не уклонился! Что ты творишь? Что за игры?» – досадовала девушка. Раздражение взялось из ниоткуда – проклятый канцлер в очередной раз заполонял её мысли своими странными поступками.
— Вы предсказуемы, но я засчитаю как первую попытку. Так как стреляете вы отвратительно, воспользуйтесь ножом.
 
— Ты сумасшедший! Я не трону мою дочь! Убей меня, оставь её в покое!
Мужчина встал у окна. Снег налипал на стекло, завывал ветер. Метель всё-таки добралась до Льюита.
— Господа, я обещал вам подарок за службу. До пяти мисс Марилл в вашем распоряжении. Пользуйтесь. Представьте, что меня здесь нет. Министр ведь вас не смущает?
Шок ударил Лис под дых. Она не поверила ушам. Элерт Катлер – воспеваемый народом герой – попустительствовал изнасилованию? Дикость. Бред. Сейчас он засмеётся и прикажет тащить обоих в комиссариат. Невозможно, чтобы он позволил подчинённым брать девчонку перед её отцом! Однако он не поворачивался, лениво перезаряжая пистолет. Не опровергал.
Мужчины отмерли. Посыпались смешки.
— Вы серьёзно, канцлер?
— Абсолютно. Она ваша. Проучите, как умеете.
Смешки сменились одобрительным свистом. Блондинка забилась в угол, отец кинулся к ней. Его оттолкнули – он завалился, стукнувшись о край барной стойки. К безучастному начальству неуверенно поковылял парень из шайки.
— С-сэр…
Его несчастный, испуганный вид побудил мужчину ободрительно похлопать его по спине.
— Я не…
— Назовёшь мне статью Легаты? Приблизительно к тексту, – перебил его Катлер.
Рыжий растерялся.
— Я не…
— Статью, сержант. Ты меня понял? Заодно за вигилями сходи. Они снаружи, – и вернулся к созерцанию метели.
Министр на коленях дополз до него. Вцепился в шинель. Запричитал.
На девушке рвали одежду.
— Мера за меру{?}[“Око за око”.].
Фантомная боль в теле почти опрокинула Лис на четвереньки. Она согнулась пополам, пережидая вспышку, но вместо облегчения поплыло перед глазами.
Каменный пол. Запах сырости. У противоположной стены, рядом с железной дверью камеры, ровно горят два фонаря. Обычно для визитов тюремщикам хватало одного – только сегодня случай особый. Они не допустят, чтобы из-за скудного освещения была пропущена хотя бы секунда разыгранного ими акта.
Нога сломана. От малейших шевелений кости трутся друг о друга – до головокружения, до слёз мучительно. Он поднимается на локтях, меняя положение. Боль простреливает насквозь.
Сцепить зубы. Молчать.
Девушка напротив смотрит слишком страшно. Она понимает, что произойдёт дальше.
— Раз уж мы разобрались, кто в чём виноват, перейдём к делу.
Нож – мясницкий, его сложно не признать – из-за небрежного броска скользит по полу, пока не останавливается перед коленом. Разум туманит агония. В груди сжимается паника. Заранее, до объяснений – тоже понимает.
Физиономия министра склоняется ближе, рука зарывается в волосы на затылке и дёргает. Позволь ему император, он содрал бы скальп и повесил в трофейной комнате.
— Я даю тебе возможность избавиться от неё самому.
Рефлексы срабатывают быстрее, чем откликается рассудок. Нож в слабых искалеченных пальцах подобен дамскому вееру, и всё же никакому палачу не выбить из убийцы навык.
Мышцы напрягаются, преодолевая сопротивление тяжёлых цепей. По дуге лезвие задевает открытый бок противника, и сразу же голова запрокидывается от удара кулаком в железной перчатке. Мир на какое-то время гаснет, чтобы вернуться от ледяной воды.
От холода сводит зубы. Трясёт.
Его тело будто состоит из оголённых нервов.
— А ты всё никак не поймёшь, где находишься, – скалится министр.
По ладони, прижатой к ране, текут ручейки крови. Девушка смеётся. Кряхтит, когда пинают в живот, однако разбитые губы через миг вновь кривятся в издевательской усмешке.
— Поднимите его.
Механизм тянет цепи вверх и пленника – вместе с ними. Дыхание сбивается, замирает. Голоса, грохот сливаются в гул – и на грани сознания, смаргивая темноту, он чувствует крепкую хватку на челюсти. Что говорят – не слышно.
До чего же мучительно…
К горлу подступила желчь, и Лис, дрожа, заставила себя проглотить её. Посторонние воспоминания – острые, как лезвие, – всё глубже и глубже затягивали её в чужое тело. Почему сейчас? Человек в них умирал: кожа в гнойных язвах, внутренности – месиво, даже в камере – запах смерти. Над его слабостью глумились, его беспомощностью бессовестно пользовались, желая истязать посильнее, а, значит, эти люди боялись. Не «раньше», не «однажды» – они боялись и тогда, в моменте, словно он мог вырваться из оков и свернуть им шеи. Страх – естественный двигатель выживания, и, когда его причина оказывается загнана в ловушку, никто не упустит удовольствия терзать до тех пор, пока ничего не останется.