Царская невеста, или По щучьему веленью! (СИ)

Хотела Миля бочонок со щуком к пруду услать, да повыскочили отовсюду гридины в синих кафтанах и при оружии. Видно, с самого начала по кустам да схронам в засаде сидели, момента дожидались. Подсекли кадушку на бегу, сеть рыбацкую накинули, сами вшестером навалились — бочке не вырваться, Ярилке не выпрыгнуть. Ещё трое на Милю секиры наставили. Только шевельнись, вмиг посекут.
Улыбнулся Воибуда, бороду огладил:
— Что застыла, богатырь-девица? Неужто молодцев моих испугалась? Их же трое всего, а не сорок, тебе на одну руку положить, другой прихлопнуть. Так давай, не чинись. Яви нам силу да удаль.
Из-за плеча отцовского Жиронежка высунулась — не утерпела:
— Какая у девки сила? Ведьма она!
Шикнул на неё боярин, чтоб вперёд не лезла, окинул Милю взглядом, прищурился:
— Никакая ты не ведьма, верно? И не богатырша. Все твои чудеса от щуки волшебной. Была, говорят, такая в приданом матушки-царицы, да царица пропала, а щуку никто сыскать не смог. Тебе, значит, удалось... Отвечай, как её подчинить, как к покорности принудить и заставить волю свою исполнять? Ну! Говори, коли жизнь дорога!
Миля стоит ни жива, ни мертва, думает: неужто и правда зарежут? При боярах, при дворне, при боярских дочках с прислужницами, при поварах-кухарках, челядинцах и холопах... А что? И зарежут! Царевич в пруду плещется. Гостяты нет. Остальные против Воибуды пикнуть не посмеют.
А Миле, чтобы заклинание выговорить, время надобно. Язык у неё на скороговорках натренирован, но секира всё одно быстрее. И какое желание высказать? Чтобы всю ораву ветром сдуло, как разбойников болотных? Так ведь тут невинных людей сколько. Закинешь их в море-океан, неизвестно, сможешь ли потом назад вернуть…
Сглотнула Миля ком в горле. И проблеяла жалобным голоском — даже притворяться не пришлось:
— Отпустите меня, пожалуйста! Я ни про какое волшебство не знаю. А щука эта — мой домашний питомец, у нас в аквариуме жила, а тут в бочке. Но в бочке тесно. Пусть, думаю, в пруду поплавает. Пришла её навестить, а тут вы...
Засмеялся Воибуда, и бояре подхватили.
— Видели мои люди, как к тебе сперва чаша с икрой по воздуху прилетела, потом веник. Слышали, как ты заклинание говорила, да далеко были, слов не различили. Но это ничего. Слова ты мне сама скажешь.
Крикнул кому-то:
— Эй, Лебядка, в железа её! Вели прутья калить! — и к Миле наклонился. — Сейчас пятки подпалим, всё расскажешь.
А на дворе уж совсем темно стало. Гридины да вои с факелами стоят. Вмиг под дубом костёр разожгли. Акусилай из дупла выскочил:
— Эй, вы, там! Уберите огонь! А то сгорит мой дуб, как Александрийская библиотека, вся мудрость царства погибнет!
Вдруг в толпе волнение произошло, стали люди расступаться — это царевич от пруда бежит. Босиком, в одних портках, сам мокрый. К бочке кинулся, руками машет, губами шевелит. А Гостяты нет, перевести некому. Правда, оно и без перевода видно: гневается высочество, велит от бочки отступить и всем из сада запретного подобру-поздорову убраться.
Оробели воины, смутились бояре. Царевич как-никак.
Один Воибуда не растерялся. Принял вид озабоченный, кричит:
— Осторожней, государь! Отойди, не приближайся! Рыба эта — чудо морское, ужасное, девка — ведьма злобная. Погубить они тебя хотят, а с тобою всё царство-государство наше!
Встрепенулись тут гридины да вои, заслонили царевича от бочки, а бочку от царевича, стали его прочь теснить. Вроде и силы не применяют, а вырваться не дают. Был бы наследник при параде, в кафтане да сапогах, может, и постеснялись бы, а то голый босяк…
Заныло у Мили сердце. Ох, убьют, обоих бьют и под дубом закопают.
Воибуда, между тем, вовсе стыд потерял. Велел бочку к нему перенести и рыбу волшебную наружу извлечь.
Ярилка, понятное дело, сразу в драку полез. Руку боярину прокусил, по щекам хвостом отметелил, чешуйки свои на бороде развесил. Но куда рыбе с воинами тягаться? Запихнули обратно в кадушку — хорошо, не пришибли.
Воибуда от выходки щучьей совсем рассвирепел, велел с Мили сапоги снимать, пятки жечь.
 
— Стой! — гаркнул вдруг Ярилка молодецким своим голосом. — Не тронь её!
Заволновался народ, зароптал, озираться стал — кто кричит, откуда?
А Воибуда развеселился: рыба-то не только желания исполняет, но ещё и человеческим голосом разговаривает!
— Что, щука, жалко хозяйку? Будешь мне служить, отпущу её. Согласна?
— По рукам, — ответил щук. — Говори, чего желаешь.
— Нет, Ярилка! — вскрикнула Миля. — Нельзя!
— Ярилка? — боярин нахмурился, а один из прислужников что-то на ухо ему зашептал. Воибуда выслушал. Отмахнулся: — Да хоть сам Василий! Ну-ка, все назад! Дайте мне с моей щукой наедине словом перемолвиться!
  
11.1
 
* * * 
Потеснили воины народ — и Милю заодно, раз она Воибуде не нужна сделалась.
А Миля и не заметила, что секиры от неё убрали, всё глядела, как боярин Ярилке тишком желания высказывает. Не сомневалась: желания это прескверные, и плохо от них будет всем, самому Ярилке в первую голову. Не должен он дурному человеку служить, поплатится ведь...
— Эх, Ярилка, — вякнул с дуба кот, но не зло уже, не насмешливо, а тоскливо. — Говорил я тебе, не рискуй зазря...
А на краешке ветки — бурундучок, еле видный в сумраке. Если б не кот, Миля бы его и не приметила. Сидит и головкой кивает, будто одобрение ей выказывает: верно ты всё задумала, вот он шанс твой единственный, ради которого ты дурой перед Воибудой прикидывалась да время тянула. Ещё чуть-чуть, и поздно будет — скажет боярин слова волшебные, и перестанет щучья сила тебя слушаться.
Вздохнула Миля всей грудью:
— По щучьему веленью, по моему хотенью, пусть Ярилкино заветное желание исполнится!
Выдала пулемётной очередью — не зря упражнялась.
Скрутили её гридины боярские, заломили руки, рот зажали. Да что теперь?..
А царевич, между воинами стиснутый, крикнул внезапно ясным и задорным голосом, знакомым до слёз:
— Что же ты, Воибуда, государя своего в полон взял? Против воли с Жиронежкой оженить хочешь да тут же и на царство венчать? И чтоб в положенный срок наследник родился. А как родится, чтоб у государя руки-ноги отнялись — голоса-то и так нет! Вот о чём ты щуку просил! При живом царе сам царём сделаться возжелал!
Миля так рот и раскрыла — не столько на слова, сколько на голос Ярилкин. Понять не может: что за чудо, что за превращение? То ли щук устами царевича говорит, то ли он царевич и есть? Но щук тогда кто? Или уже — щука?..
Бояре же, услыхав речь царскую, от Воибуды отшатнулись, повара-кухарки попятились, а гридины в синих кафтанах, напротив, к господину своему подступили, пиками да секирами ощетинились.
— При живом не получилось, могу и при мёртвом, — усмехнулся Воибуда. — Но я лучше сделаю. Был ты нем, немым и оставайся. Отрежьте ему язык!
От такого приказа и гридины верные в замешательство пришли. Разве ж можно с наследником трона, как с разбойником лесным?
— Кто на государя своего руку поднимет, будет под тем земля гореть, и под детьми его, и под внуками! — раздался в ночи голос тонкий, да звонкий.
Ба, да это Гостята от терема идёт, а за ним ещё бояре, да люди дворовые, и гридины царские, и вои простые в изрядном множестве. Стало всем ясно, что сила уже не за Воибудой.
Но сдаться мятежный боярин и не подумал.
— Будет земля гореть, это ты верно сказал!
Выхватил он факел у ближнего воина и в волшебный дуб метнул, а потом ещё ногой поленья из костра в стороны разбросал.
От огня занялись полы шубы его длинной да широкой. Верные люди кинулись шубу снимать, другие по примеру хозяина стали факелы вокруг себя швырять, чтоб в дыму и суматохе разбежаться.
Воины Гостяты бросились кто ловить, кто тушить. Царевич затеял сторожам своим личины бить да на волю рваться. Гридины царские поспешили ему на выручку и с боярскими гридинами схватились. Всюду пламя, дым, народ мечется, голосит, девки да бабы визжат, кот орёт: "Спасайте дуб! Спасайте книгу!" В общем, полный тарарам.