Мой первый роман про... (СИ)

Орзанов, прижимающий бронзовую статуэтку вождя к груди, с диким блеском в глазах смотрит на меня.
Ошибка, что я буду рад любому, рикошетом бьет меня в лоб.
Как он узнал мой адрес и что делает в такой час на пороге моей квартиры?
Надеюсь, не в любви пришёл признаваться. Не хочется этот день помечать в особую касту любвеобильного безумства.
— Доброго вечера, Георгий Константинович!
— Доброго, Виктор Тимофеевич. Не ожидал Вас увидеть. — откровенно озвучиваю с нотками чистейшего раздражения.
— Понимаю, — кивает писатель, — Но я осознал вполне отчётливо, что никак без Вас не могу и потому вынужден. Поверьте, вынужден, просить Вас пустить меня к себе и при необходимости оставить на ночь.
Сегодня точно не первое апреля? Или он что-то курит, а это реакция на увеличение дозы?
Непонимающе смотрю на позднего гостя. Если бы он начал размышлять о конце света и предложил поехать на поиски собакоголовых, я бы наверняка удивился меньше.
— Не подумайте ничего предосудительного! Ни в коем случае, Георгий! — горячо продолжает субтильный, ясно читая полный отказ в моем красноречиво говорящем взгляде. — Мне необходимо написать важную главу! Неописуемо важную для моей новой книги, и муза моя, по неведомому стечению, воплотилась в Вас. — он ступает внутрь и, закрывая за собой дверь, протягивает мне голову вождя. — Это Вам подарок. От чистого сердца! Я давно обратил внимание на Ваши увлечения и нашёл редкую модель с кристаллами. Таких всего пару штук! — дальше считывает реакцию неверно, самодовольно добавляя, — Нет-нет, не стоит благодарности. Мне это стоило сущих копеек.
— Не стоило беспокоиться, Виктор. — морщась принимаю дар, который напрягает все мышцы тела. — Но я не могу Вас…
— Картошечкой пахнет? — искренне уточняет гость. — С утра ничего не ел, целые сутки одни голые листы и метания. Солнечные лучи весь день проходят сквозь кожу, не принося ни тепла ни ритма.
Зубы сводит от фразочек Орзанова всегда стабильно. Мало того, что сам приперся, всучил мне вождя, сияющего весомыми кристаллами, а тут ещё и на картошку зариться.
Хотя, идея оставить его на кухне с Ингой, а самому уехать к Славе видится спасительным билетом из дурдома «ромашка», в который неожиданно превратилась моя квартира. Поэтому я резко становлюсь гостеприимным хозяином, умиляюсь, как могу, статуе, пытаясь на неё при этом не смотреть — матери передарю на 8 марта— и радушно приглашаю Орзанова пройти со мной на кухню. Тот радостно соглашается, только до этого проводит минут десять в туалете, а потом столько же в ванной. Растягивая мое не резиновое терпение.
***
Инга, при появлении третьего действующего лица, вскакивает и заявляет о необходимости уйти.
План оставить их вдвоём трещит и испаряется.
А Писатель, лишённый всяких комплексов, которому мировосприятие «я не дома» видимо мало знакомо, высказывает наиглубочайшее расстройство в связи с уходом прекрасной дамы, а затем как ни в чем не бывало садится за стол и, беря тарелку, заявляет о готовности начать одиночную трапезу, пока я провожу девушку.
Если бы не миллионный договор с этим ущербным, я бы сейчас же вытащил его за шкирку. Но Римма Константиновна вряд ли оценит мой широкий жест по достоинству.
***
В коридоре, прежде чем Инга уходит, я передаю ей коробку с розовым телефоном.
— Ты сказала у тебя телефон сломался. Это тебе, считай, в качестве поощрения за хорошую работу.
— Не надо… Я…
— Возьми, пожалуйста. От чистого сердца. Я бы вызвал тебе такси, но у меня, к сожалению, нет такой возможности. Может тебя подвезти?
Она поднимает на меня глаза, заставляя задуматься, не лишними ли звучали последние слова. Не то, чтобы я эгоистичная скотина, кидающаяся благородством ради красного словца, просто не хочу, чтобы она нафантазировала всякого в простой любезности. Но, кажется, Инга все понимает правильно. Отрицательно кивает головой, спешно благодарит и, улыбнувшись напоследок, уходит.
***
Отсутствие некоторых людей в жизни способно создать пустоту и принести ощутимую долю тоски и сожаления, но, как выяснилось, закон успешно работает и в противоположном направлении, когда чьё-то присутствие полностью фонит твою вселенную, заставляя атомы крошиться.
 
Орзанов, несмотря на субтильность своего существа, успел в одно лицо уничтожить всю картошку, милостиво оставив мне четвёртую часть салата, в которой наблюдалось уверенное преобладание огурца — проще говоря, он выборочно и откровенно нагло сожрал все остальные овощи. И к тому же успел набрать моей матери и сообщить ей о неведомом гостеприимстве ее сына, которому всучили телефон, как только он снова появился на месте обжорства писателя.
— Сынулик, ты же понимаешь, как мы заинтересованы в поступлении его книги к нужному сроку. — опередив мое недовольство, проворковала мне в ухо владелица Эры.
— Мама, — интонация полностью себя исчерпывала, мне даже стараться не имело смысла. А Орзанов улыбался так, словно я благословил небеса за то, что они послали мне на ночь этого троглодита.
— Просто побудь с ним сегодня ночью. — как ни в чем не бывало продолжила женщина, подарившая мне жизнь и на этом посчитавшая свою миссию выполненной.
— Ты хоть понимаешь, как это звучит? — сквозь зубы проговорил я, выйдя из кухни. Подальше от ненужных ушей и раздражающих улыбочек.
— Так я не предлагаю его приглашать к себе в спальню и практиковать фильмы Тинто Брасса. — если она находила свои сравнения смешными, то меня они откровенно злили.
— А что предлагаешь? Венгерский кинематограф на минималках?
— Ну… — хихикнула. — Это уже на твое усмотрение… Мальчик ты у меня взрослый…
— Мама!
— Сынулик, не злись, у тебя морщинка на лбу появляется. А я пытаюсь разрядить обстановку. Это всего на одну ночь. Выдели ему комнату для гостей, а завтра он уедет. Ты только подумай, ведь его Муза не кто-то там, а ты! Разве не прекрасно? Каждый бы мечтал о таком. Он, на минуточку, сейчас один из топовых писателей в стране!
— Тогда предлагаю обмен, ты мне дочь, а я тебе топового Орзанова. Становись музой и практикуй с ним все, что твоей душе угодно — только умоляю, не рассказывай мне потом о деталях.
— Вот зачем на ночь глядя расстраиваешь свою мамулечку? Я ради тебя стараюсь… С Анечкой, между прочим, по душам поговорила, узнала, откуда у неё страхи в голове возникли, обсудила все, рассказала, и могу уверенно заявить — реабилитировала твою личную жизнь… а ты в ответ, что?
— Ла-а-а-а-адно. — примирительно отвечаю я, хоть голос говорит о другом. — Но только на Одну ночь. Одну, многоуважаемая Римма Константиновна. — выдохнув, переключаюсь на более интересную для меня тему, — И откуда у ребёнка страхи?
— Подобострастная твоя поделилась с моей внучкой своими недалекими фантазиями, а в них чужая тётя, появляясь в жизни папы принцессы, как злая колдунья забирает все внимание и любовь глупца-отца. Говорю которой раз, уволь наконец эту дамочку!
— Ясно… Она недавно приходила, кстати, и…
— Приставала? — до этого спокойная владелица Эры, резко переполошилась на том конце провода, — Сменила свой суровый образ на распутство?!
— Мама, нет, конечно. Картошку мне пожарила, пока я был в душе, а потом объявился твой писатель…
— Она наверняка что-то тебе подсыпала! Не ешь, слышишь?
— Всё съел твой любимый Орзанов, а Инга уехала. Думаю, она поняла, что…
— Георгий Константинович, — прилетает в спину голос позднего гостя, — Умоляю, не сочтите за проявление бестактности, но тут такое дело…
  
Глава 39
 
Слава
Раннее утро скользит по окну теплыми лучами зевающего солнца. Погода настроена на позитивную волну и призывает к уютной субботе, но я лишь поворачиваюсь спиной к свету и натягиваю одеяло на голову, забираясь обратно в свой одинокий постельный вигвам и снова воображаю себя дочерью вождя, подстреленной в самое сердце вражеской стрелой, а затем бежавшей в лес и теперь собственноручно залатывающей кровоточащие печалью раны.