Тарковские. Отец и сын в зеркале судьбы

Мы как-то пришли с женой к Анне Андреевне, и она послала Борю Ардова (она тогда гостила у Ардовых) купить чего-нибудь к чаю. Он купил давленные такие подушечки, конфеты слипшиеся. И она сказала:
– Боря, их хотя бы при тебе давили?
Я приходил к ней в Боткинскую больницу, она лежала там после инфаркта. Однажды она сказала:
– Поедем со мной в Париж! Я говорю:
– Поедем. А кто нас приглашает? Она отвечает:
– Пригласили, собственно, меня и спросили, с кем я хочу ехать. Я ответила, что с Тарковским.
– Ну, так поедем, Анна Андреевна. Потом она говорит:
– Знаете, кто меня приглашает? Догадайтесь!
– Даже и гадать не стану.
А она тогда говорит:
– Триолешка и Арагошка. [18] Какие у них, собственно, основания приглашать? Я же не приглашаю в Москву римского папу…
Ахматова любила у меня сонет, ей посвященный. А потом я написал стихотворение «Когда б на роду мне написано было лежать в колыбели богов…», и ей так понравилось, что она позвонила мне и сказала:
– Арсений Александрович, если вы теперь попадете под трамвай, то мне ни-и-сколько, нисколько не будет вас жалко.
Такой вот изысканный комплимент.
Дружба не была безмятежной, случались и ссоры. Одна из них связана с Пастернаком. Монолог Ахматовой по этому поводу сохранил Г. Глекин:
Борис Леонидович сказал перед смертью:
– Пошлость победила. Если бы я выздоровел, а не умер, я бы боролся с пошлостью во всем мире. Я любил жизнь больше себя и тебя (это он к Зине), но я умираю. Пошлость победила.
Это он понял, во что превратился роман его. А он делал ставку на него. Вы знаете, карикатуры там были пошлейшие. И реклама: «Принимайте пилюли нашей фирмы от несварения желудка, их всегда выписывал доктор Живаго». Или: «Великий поэт-страдалец применяет только наш крем для бритья».
Я не знаю, чего он ждал? Что его там будут щадить? Кто? Фабриканты подтяжек? Но почему? Кого и когда они вообще щадили? А пошлость была всегда. И в 1910 году, и в ХІХ веке, и в XV – всегда она была. И должна вам сознаться, она мне никогда не мешала. И страдальцем Борис никогда не был. По-моему, даже некрасиво так о нем говорить. Я даже с моим любимым Тарковским из-за этого поссорилась… [19]
Другая ссора Тарковского и Ахматовой приключилась в мае 1964 года, накануне ее вечера в музее Маяковского. Вячеслав Вс. Иванов пишет в воспоминаниях об Ахматовой:
Рассказала (по поводу выступления Тарковского о ней на вечере), что перед этим с ним поругалась. «Он в плохом состоянии, мрач-н ый, пришла известность, но не так, как он ждал». Он ругал ее за прозу и за «Модильяни» целый вечер; она отлучила его от дома и полгода не звонила ему.
Тарковский, однако, вспоминает об этой истории по-иному:
Однажды Ахматова показала мне кусок своей прозы. Мне не понравилось, и я ей об этом сказал. И ушел. Дома рассказал об этом жене, а она говорит:
– Купи цветы и немедленно поезжай к Анне Андреевне, извинись.
Но я не поехал. А через неделю раздается звонок:
– Здравствуйте, это говорит Ахматова. Вы знаете, я подумала: нас так мало осталось – мы должны друг друга любить и хвалить.
В 1966 году Тарковскому было суждено проводить Анну Андреевну в последний путь. Умерла Ахматова 5 марта в Москве, в Боткинской больнице, госпитализированная из-за инфаркта миокарда. Гроб с ее телом отправили самолетом в Ленинград, сопровождали его Каверин и Тарковский.
Опять дадим слово очевидцу, Льву Озерову:
У входа в морг собралось несколько человек, которые взяли на себя право сказать об Анне Андреевне Ахматовой в скорбный час, до выноса тела. Взобравшись на скользкую ступеньку и поддерживаемые участниками панихиды, говорили трое: Арсений Тарковский, Ефим Эткинд и я. Тарковский так волновался, что у него не попадал зуб на зуб.
Сохранилась фотография, сделанная на кладбище в Комарове: среди многих людей на первом плане у гроба Ахматовой Арсений Тарковский и Иосиф Бродский. Наверное, это самая глубокая по смыслу посмертная фотография Ахматовой: рядом с ней два любимых ее современника, два хранителя той высоты и чистоты, на которую и ее талантом поднялась русская поэзия ХХ века.
 
Друзья подбивали Тарковского написать воспоминания об Ахматовой. К сожалению, он так и не собрался сделать это. Остались только разрозненные фрагменты в заметках, статьях, интервью. В одной из бесед он вспоминал:
Она была очень добра ко мне и, чувствуя, что она для меня значит, как-то сказала мне:
– А мы с вами, Арсений Александрович, не цветаевцы, а ахматовцы.
И это была правда.
В добавление к теме нужно заметить, что Тарковский и Ахматова могли бы познакомиться много раньше – в середине 1930-х. Дело в том, что Ахматова в то время сдружилась с сокурсницей Арсения – Марией Петровых. Они много общались, поверяя друг другу сердечные тайны, но ни разу Петровых не сделала попытки познакомить Тарковского с Ахматовой.
И еще одна любопытная деталь: в Марию Петровых сильно был влюблен Осип Мандельштам, кумир Тарковского в те годы. Мария Петровых частенько приходила в гости к Мандельштаму, вынуждая жену поэта ревновать, и в то же время, по свидетельству Эммы Герштейн, Надежда Мандельштам инициировала сценарий «жизни втроем». Сценарий не реализовался. Мандельштам посвятил Петровых стихотворение «Мастерица виноватых взоров…». Ухаживал за Петровых и сын Ахматовой Лев Гумилев; она же в ту пору была влюблена в актера 2-го Художественного театра Владимира Готовцева.
 
Родословная. Вишняковы
Вера Николаевна и Иван Иванович Вишняковы, мать и отец первой жены Тарковского, обвенчались в 1905-м.
О своей бабушке Марина Тарковская (дочь Арсения Александровича) рассказывает так:
Мамина мать, бабушка Вера Николаевна, встретила Февральскую революцию с красным бантом на отвороте труакара. Однако спустя год она уже тщательно соскоблила свою фамилию с семейных фотографий. Милая наивная бабуся Веруся! Я думаю, что «органы», заинтересовавшись фотографиями, быстренько бы дознались, что там было написано. И бабушке бы не поздоровилось, потому что в девичестве она носила фамилию Дубасова. «Первое упоминание о Дубасовых в летописи – думный боярин при царе Алексее Михайловиче», – говорила бабушка со слов своего отца. Он, ее отец, с адмиралом Дубасовым, московским генерал-губернатором, [20] не был даже знаком, хотя приходился ему дальним родственником.
Бабушкин отец Николай Васильевич Дубасов был очень добрым человеком. Его любили и родные, и крестьяне, жившие в деревне рядом с его имением Переверзево в Калужской губернии. Когда начались волнения, они приходили к нему и говорили: – Мы тебя, Василич, в обиду не дадим.
Наверное, только историческая необходимость заставила крестьян разорить в революцию дом любимого соседа и выкинуть из семейного склепа его останки…
В 1905 году бабушка вышла замуж за дедушку – Ивана Ивановича Вишнякова. Он был родом из Калуги, дед его был протоиерей, отец – казначей. Дворянами они не были. Этот мезальянс оправдывался тем, что дедушка был судья, «универсант». Он окончил Московский университет и был очень образованным человеком. Знакомые называли его «ходячая энциклопедия».
Жили Вишняковы в Козельске; муж служил судьей, жена занималась домашним хозяйством. Родившейся в 1907 году дочери дали имя Мария (в семье ее звали Маруся).
В 1909-м Ивана Ивановича Вишнякова перевели служить в Малоярославец, и здесь Вера Николаевна познакомилась с врачом Николаем Матвеевичем Петровым. Это был незаурядный человек – умный, образованный, тонко чувствующий, фанатически преданный своей профессии. Петров влюбился в Веру Николаевну, она откликнулась на его чувство. Но прошло еще немало времени, прежде чем они окончательно соединили свои судьбы; каждый был вынужден оставить прежнюю семью. Вера Николаевна забрала дочку с собой, хотя это было непросто – Иван Иванович категорически не хотел отдавать Марусю.