Москит. Конфронтация
— Этот и любой последующий побег будет караться казнью каждого пятого обитателя барака!
Два рядовых заломили руки первому из брошенных на колени военнопленных, заставив его наклониться вперёд, и офицер вытянул из ножен катану. Шеренга дрогнула, нихонские пехотинцы залязгали затворами, взяли нас на прицел.
— Да что ж вы… — только и успел произнести бедолага, когда вскинувший меч нихонец обрушил клинок ему на шею и почти её перерубил.
Хлестануло алым, пехотинцы отпустили дёрнувшееся в конвульсиях тело, и оно неподвижно распласталось на земле, вокруг начала растекаться лужа крови.
Офицер двинулся к следующему обречённому, и паренёк забился в руках бойцов завизжал, заорал:
— Господин Риттер! Господин Риттер!
Чиновник Лиги Наций выжидающе глянул на офицера, и тот с казнью торопиться не стал, нехотя указал скошенным остриём окровавленного меча на бившегося в истерике паренька. По требовательному жесту Отто Риттера того вздёрнули с колен на ноги, а после недолгого разговора, когда приговорённый отчаянно закивал, нихонский офицер кивнул, протёр клинок полученной от подчинённого тряпкой и сунул его в ножны.
Вот тут я господина Риттера прямо даже зауважал. Как видно, не все они там в Лиге Наций пустобрёхи. Есть и люди дела. Из строя выдернули шестерых, спасение пяти жизней уже само по себе оправдало существование комитета по делам военнопленных и перемещённых лиц.
Отто Риттер что-то резко бросил седоусому надсмотрщику, и тот чуть ли не вприпрыжку умчался к конторскому бараку, а мы так и остались стоять на солнцепёке, и пехотинцы отнюдь не торопились опускать винтовки, продолжали держать нас на прицеле. Вездеход с офицером укатил, и только. Даже выдернутым из строя пленным обратно встать не дали, паренька освободили, а остальным так и не дали с колен подняться.
Теперь-то что ещё, а?
Седоусый надсмотрщик пришёл в сопровождении десятка военнопленных и молодого человека, крепкого и мускулистого, в соломенной шляпе, просторного кроя брюках и сорочке с закатанными рукавами и выставленными на всеобщее обозрение помочами. С плеча непонятного молодчика свисал на ремне чёрный пистолет-пулемёт с прямым магазином, пояс оттягивала кобура.
Отто Риттер прищёлкнул пальцами, и ближайший к нам пехотинец ухватил за плечо Юру, дёрнул его к себе и повалил на землю. Я дёрнулся следом, и тут же от удара по затылку клацнули зубы, из глаз полетели искры. На ногах удержаться не удалось, встать с колен — тоже, обратно в строй меня вернули ухватившие под руки соседи. Приклад рассёк кожу, по шее и спине потекла горячая струйка крови, в голове — один только звон.
— Давай! — потребовал господин Риттер, и нихонский пехотинец сунул избежавшему казни парню свою винтовку.
Тот потянулся к рукояти затвора, но после резкого окрика вцепился одной рукой в шейку приклада, а другой в цевьё, шагнул вперёд и ткнул начавшего подниматься с земли Юру штыком. Остриё соскользнуло по рёбрам, мой товарищ охнул от боли, и тут же последовал новый удар. И ещё, и ещё, и ещё! Чуть ли не вслепую, а потому неточно, но часто, очень часто…
Паренёк колол и колол, не останавливался до тех пор, пока у него не вырвали винтовку и не оттащили от уже безжизненного тела. Господин Риттер передал её седоусому надсмотрщику, и тот подошёл к следующему пленному, ударил сильно и точно, будто свинью заколол, ещё и штык в ране провернул, чтобы уж наверняка. Нихонцы расступились, казнённый повалился ничком, не вздрогнул даже, так и замер на земле.
Да что ж это такое творится? Что вы за твари-то такие?!
Из-за прикушенной щеки рот наполнился кровью, и пока я отплёвывался, сумел худо-бедно обуздать эмоции и взять себя в руки, промолчал, принялся во все глаза следить за происходящим. Запоминать.
Винтовку передали долговязому парню из подошедшей к нам группы военнопленных, и тот замялся, заколебался, не желая пятнать руки убийством. Отказался. Уговаривать его не стали, молодчик с закатанными рукавами вытянул из кобуры пистолет и выстрелил в затылок. А винтовка перешла следующему.
Меня затрясло, навалилось ощущения полнейшего бессилия, подкатила к горлу тошнота. И всё это от одного-единственного вопроса: «а что, если бы пятым оказался я?!».
Вот что тогда, а?
Принял бы свою участь как должное или согласился спастись за счёт жизни товарища?
Оправдание бы легко нашлось: я ведь оператор! Я больше пользы родине принести способен! Много-много больше! Моя жизнь несравненно ценнее! Разве нет?
А что кровью повяжут — так не беда, выкручусь, сбегу, раскрою планы противника, покаюсь. Простят или нет — не так важно. Главное, буду жить. Жить!
Меня принялась колотить нервная дрожь, и поддерживавшие под руки соседи усилили хватку, перестарались даже. Вот боль и помогла успокоиться, начать мыслить рационально и ясно.
Никакой господин Риттер не чиновник Лиги Наций, а если и чиновник, это лишь прикрытие для совершенно иной деятельности. Вербовщик. Он точно вербовщик. И едва ли привлекает военнопленных к сотрудничеству с нихонским оккупационным корпусом, скорее уж работает на разведку одного из наших западных соседей.
А Оксон то, Средин, Айла или Танилия — значения не имеет, главное сейчас все эти рожи запомнить, а ещё имена и фамилии, особые приметы. Того выродка, что Юру заколол, зовут Василий Кутёнок, а седоусый надсмотрщик — Захар Кормич, это я знал точно. Надо разузнать и насчёт остальных. Непременно надо.
Пока наблюдал за продолжением казни, старался не упустить ни единой детали. Запомнить всё и всех. Потом ренегаты ушли, а нам приказали избавиться от тел. Под захоронение была приспособлена одна из силосных ям, и запах мертвечины там едва не сбивал с ног. Когда мы с соседом по строю скинули вниз тело Юры, я проследил за ним взглядом и сразу отвернулся, задавил тошноту. Помимо мертвецов в форме хватало внизу и покойников в штатском — мужчин и женщин. Не иначе там нашли свой последний приют работники фермы.
Прощай, Юра. Прощай! Наверное, стоило внимательней слушать тебя, а так не помню даже, откуда ты и где осталась семья. Пропускал мимо ушей всё, что не казалось важным, и вот оно как вышло…
Моего напарника согнул приступ рвоты, я ухватил его за плечо и потянул прочь. Мог бы и не спешить: в назидание обитателям других коровников нас оставили стоять на солнцепёке без воды и обеда. Время от времени кому-нибудь становилось плохо, и тогда соседям приходилось поднимать бедолагу и возвращать его в строй.
Ничего! Постоим. Выдержим…
Самолёт прилетел уже под вечер. Мы так и стояли неподалёку от одной из караульных вышек, пригляд за нами ослаб, кто-то в строю даже начал переговариваться, а кому-то сил хватало лишь на то, чтобы не падать от усталости. Сам я времени попусту не терял, погрузился в лёгкий транс и задействовал ясновидение для выявления всех изгибов своего центрального энергетического канала, протянувшегося от правого виска и до паховой складки.
Изнуряющая жара подействовала на сознание сродни лёгкому отупляющему наркотику, наверное, лишь эта оторванность от реальности и натолкнула на мысль, что канал представляет собой не кривую в пределах одной плоскости и даже не жгут с началом и концом, а скорее схож с жаберной щелью. Он вдруг представился мне многомерным разрезом, чья предельно запутанная бессчётными искажениями проекция и являлась центральным энергетическим узлом — изначальным и крупнейшим из всех; остальные были его отражениями и не более того. Именно поэтому смещение и последовавший за этим спазм вызвали блокировку входящего канала!
Жаль только я и понятия не имел, как распорядиться этим знанием. Да и разобраться в мешанине внутренней энергетики не смог, не получилось даже понять, стало её нынешнее состояние следствием спазма или именно оно и послужило его причиной. Тут было о чём подумать. И в первую очередь стоило поразмыслить о том, как нормализовать ситуацию. Увы, сколько ни ломал я голову, так и не сумел найти способ воздействия непосредственно на энергетический канал. Приспособить для этого технику маскировки не получалось, хоть тресни.