Братья

Киприян Михайлович проснулся и вышел в залу к ожидавшему его сыну. Сел на медвежью шкуру и начал с малышом играть в колокольчики. Отец звонил, а сын угадывал, какой из пяти колокольчиков издал звук. Киприян Михайлович загораживал собой ободок с бубенчиками и говорил:
– Ты, Сашок, не подглядывай. Отвернись и слушай, потом отгадывай.
Заигрались, что и не слышали, как возвратилась из бани Катерина и села расчесывать волосы.
– Тятя, мама пришла! – обрадовался малыш. Киприян вместе с Сашей пошел на кухню.
– Ох, как ты пахнешь банькою! – воскликнул соскучившийся муж.
Он понюхал ее волосы, шею, грудь, затем крепко поцеловал в губы.
Глава 6
На Таймыре середина апреля. Солнце, заглянув утром в Верхнее озеро, покатилось колобком по горизонту к Норильским горам, чтобы в полдень вернуться и пройти южнее села Дудинского, прямо на запад, вдоль малого Енисея, над Бреховскими островами, Енисейским заливом и зависнуть над Гольчихой. Там, среди белой ночи, исчезнуть на миг за горизонт, чтобы снова появиться над правым берегом Енисея и к утру быть вновь над Верхним озером.
Над Кабацким темно-серое облако, вытянутое длинным взлохмаченным хвостом вдоль острова. Тень правого берега серыми пятнами лежит на льду Енисея, не доходя версты две до устья реки Дудинки. Безветренно. Тридцатиградусный мороз кажется мягким в ярких солнечных лучах. А с Кабацкого до Опечека перекинулась через протоку трехцветная радуга. Винтообразно взлетают и садятся повеселевшие после полярной ночи куропатки. Розовеют в лучах солнца ветки ивняка. Природа начинает дышать весной.
Между правым берегом Енисея и восточной косой Кабацкого по самому стрежню напористо бегут три упряжки. В каждой по шесть ездовых оленей-самцов, покачивающих ветвистыми рогами. Бегут, оставляя после себя клубы пара и облака снежной пыли. Над Енисеем разносится скрип легких саней да редкие крики каюров, торопящих длинными хореями взмокших быков.
На первых двух нартах – по два седока, на третьей – каюр и поклажа: провиант, приборы, летняя одежда и бродни, два ружья, порох, дробь, охотничьи ножи, свечи, мединструменты, химикаты, две вязанки дров. Хорошо видны темные пятна изб, примостившихся в устье Дудинки и на высоком угоре правого берега Енисея. Каюры и седоки сидят друг к другу спинами. Так меньше ломит поясницу в дальней дороге, и седок прикрыт каюром от встречного ветра. Когда надо сказать или спросить, легонько толкают друг друга локтями в бок, поворачивают головы в одну сторону, напрягают слух, потому что кожаные капишоны, сидящие на голове, прикрывают уши. Каюр первой нарты Михаил Пальчин толкнул седока Федора Богдановича Шмидта:
– Вон, уже Дудинское видать! – показал хореем влево.
Тот, возясь рукой внутри сокуя, достает сложенную в кожаном чехле подзорную трубу. Растягивает, вращая, и подносит к глазам.
– Не туда навел! – кричит каюр. – Справа – Старая Дудинка. Там питейная лавка, избы казаков-питейщиков, двух поляков-ссыльнопоселенцев да лабаз. А слева – нынешнее Дудинское. Самое большое село в крае после Туруханска.
Федор Богданович повел трубой влево.
– Двухэтажный дом огромный. Чей? Церковь, часовенка, избы. Одна, две, три. Лабазы. Поленницы, лодки у угора, собаки. Живым пахнет! – проговорил сам себе Шмидт.
Он оторвался от подзорной трубы, пытаясь все разглядеть собственными глазами. Повернулся вполоборота, поудобнее уселся на нарте.
– Это дом купцов-братьев Сотниковых. Говорят, подобного дворца на берегах Енисея больше нет до самого Енисейска! – крикнул Шмидту Михаил Пальчин.
– Пожалуй, да! Я проехал по зимнику более двух тысяч верст, но такого красавца нигде не видел. В том числе и в Туруханске. Правда, в Ворогово есть подобный, но и он не частный, а золотого прииска.
Федора Богдановича Шмидта, тридцатитрехлетнего магистра, направила Российская академия наук на Гыданские озера осмотреть вытаявшую прошлой весной тушу мамонта.
Проездом в Москве он встретился с Михаилом Фомичом Кривошапкиным, и тот попросил поработать летний полевой сезон с экспедицией Иллариона Александровича Лопатина.
 
– С Академией я все улажу о продлении вашей командировки до ноября текущего года через Иркутское генерал-губернаторство. А ваше участие будет не только полезным, но, надеюсь, и эффективным в решении задач, поставленных перед экспедицией.
Невысокого роста, крепко сбитый, с длинными до плеч волосами и густой окладистой бородой, он производил на окружающих впечатление степенного рассудительного человека, для которого в жизни не существует мелочей, а тем более в незнакомых, малодоступных землях. Как ученый он знал, что каждый живой организм, каждое явление природы таят массу загадок, разгадать которые можно нередко с помощью повседневных, порой будничных мелочей и деталей. Он уже по опыту знал, что именно они частенько становятся ключом к пониманию многих природных явлений. Теперь, после встречи с Кривошапкиным, Федор Богданович понял, что осмотреть труп древнего животного – это попутное задание. Главное – работа по изучению полезных ископаемых и уточнение карты нижнего и среднего Енисея.
На второй нарте, с каюром Дмитрием Болиным ехал препаратор Василий Савельев, высокий, сухопарый лаборант Санкт-Петербургского медицинского института. Его длинные, в бокарях, ноги меховая парка прикрывала лишь до колен. В Туруханске не нашлось парки длиннее. Она колом сидела на его худых плечах. Василий нескладный, несколько насмешливый. Как многие препараторы, чуть неряшлив и не брезглив. Они со Шмидтом уже в третьей экспедиции и понимают друг друга со взгляда или с полуслова. Ему до боли в глазах надоела многодневная белизна, бегущая под нартами. Привязанный к ним веревкой, чтобы не слететь, он спал, упершись в спину каюру.
Упряжки пересекли устье реки Дудинки, повернули налево мимо питейной лавки и, поднявшись по косогору, направились к сотниковскому дому.
Киприян Михайлович с Акимом очистили дорожку к крыльцу, а теперь – к двери торговой лавки. Едущих Сотников заметил давно и вел их, поглядывая на Енисей, пока они не скрылись за избами старой Дудинки. Вскоре путники подъехали к его дому. Впалые оленьи бока ходили ходуном. Каюры, остановив оленей, прочистили деревянными палочками их обледеневшие ноздри. Седоки неумело сбросили сокуи, встряхнули и аккуратно сложили на нарты. Расстегнули свои овчины, смахнули с них олений ворс и, не снимая бокари, неуклюже двинули к Сотникову Он поочередно протянул руку:
– Наверное, по мамонту приехали?
– По мамонту а потом поработать с экспедицией Лопатина, – ответил Шмидт.
– Мне привезли с Гыды кусок шкуры. Похоже, мамонт. Я покажу. А что касается экспедиции, то кое-что мы подскажем.
Киприян Михайлович окинул взглядом поклажу гостей:
– Жить будете в гостевой комнате, в половине моего брата Петра, пока он не вернется из Хатанги. Его жену величать Авдотьей Васильевной, а дочь – Елизаветой. Вернется, тогда придумаем что-нибудь. Я, извиняюсь, в свою половину взять не могу: сын маленький.
– Благодарю вас, Киприян Михайлович за приют! – сказал Федор Богданович. – Мы люди не гордые, в экспедициях бывалые, как говорят, без претензий.
– Добро! Разбирайте поклажу, занесите и сложите в чулане. Аким, зажги там лампу, баньку истопи, по-нашенски, для гостей. После бани, Федор Богданович, обед и разговор о делах.
И он продолжил отгребать снег у входа в лавку.
Шмидт и Савельев поняли, первый разговор окончен. Рассчитались с каюрами, поблагодарили и начали снимать с нарт свои пожитки. Федор Богданович остановился у крыльца, посмотрел на лежащий ближе к левому берегу остров:
– Как он хорошо раздвоил Енисей! Михаил, как он называется? – спросил ученый Пальчина.
– Кабацкий! Летом здесь красиво! Хороша эта зеленая полоска земли среди енисейской воды! Видите, из ивняка появляются две собачьи упряжки? Силки куропачьи охотники проверяли. Наверное, добычу везут.