Кто-то плачет всю ночь за стеною

— И ничем не лучше?
— Перестань издеваться, из тебя так и лезет дерьмо. Да, ничем не лучше. Мы все в одном положении. Мы все потеряны. Разве что я это понимаю. А большинство убегает от этой правды. Люди придумывают себе смыслы какие-то, чтобы отвлечь себя. Но мне их все равно жаль, понимаешь?
— Нет, не понимаю. Я вообще последнее время тебя не очень понимаю. Марин, давай тебя к хорошему психологу запишем, а? Будешь на кушетке лежать, тебя будут слушать, а потом доходчиво объяснять, что все это полная херня и тебе просто надо жить и жизни радоваться. Я серьезно.
— Хочешь разозлить меня? Ничего не выйдет. Я уже давно привыкла к твоим подколам.
— Скажи правду, тебе будет легче, если я буду так же ходить и страдать? Только честно, Марин. Ты сразу, наверное, расцветешь, да?
— Снова глупость.
— Снова глупость.
— Не надо меня передразнивать. Оставь это для своих школьников.
— Супер, тебе это все-таки удалось. В очередной раз на пустом месте раздуть ссору! Достала уже. Вот прям достала! Тебе чего не хватает? Зачем я вообще тебе нужен? Я сейчас серьезно. Это никакой не подкол. Ответь мне. Почему ты со мной? Я ведь вижу, что это уже совсем не та любовь, что была раньше. Я вижу, что противен тебе.
— Ты мне не противен. Если только иногда.
— Ох, ну спасибо. Так почему ты со мной?
— Потому что я привыкла к тебе.
— Очень романтично. Так чего ты от меня хочешь? Над тобой на работе-то не смеются? Я надеюсь, там ты таких разговоров ни с кем не ведешь?
— Не надо дуру из меня делать!
— Ого, разозлилась!
— Иди к черту.
— Ты меня жалеть должна, а не ругать. Я же самый простой потерянный человек. Нехорошо как-то. Ты на вопрос-то мой ответь. Чего хочешь от меня?
— …
— Что? Сама не знаешь? Или дай угадаю — просто нервы мне потрепать хочешь. Сериалов насмотрелась, книг начиталась. Да?
— Я хочу, чтобы ты не считал себя лучше других. Вот чего я хочу. Меня это задевает. Потому что ты мне не чужой человек. Мне больно на это смотреть. Не презирай людей, пожалуйста.
— А за что мне их любить, Марин?
— За то, что они совершают глупые ошибки. И не знают, как правильно надо жить.
— Совершают глупые ошибки… Божечки ты мой. Марин, пойми, что мы с тобой ни до чего не договоримся. Просто смирись. И вообще — не заводи больше этих разговоров. Бесит уже. ***
Цирк. Цирк. Цирк. Все вокруг носятся с этим цирком.
Кто-то предлагает купить билет, кто-то возмущается, что ему навязывают этих жирафов.
Даже школьники обсуждают.
Я случайно слышу, как на перемене один говорит другому: «Представь, если два жирафа вдруг начнут трахаться прямо на сцене!» Они смеются. Долго, отвратительно.
В общем, цирк.
Перемена. Я спешу в туалет (а эти перемены такие маленькие), но меня перехватывает Дарья Анатольевна, библиотекарша. Она спрашивает меня, заметил ли я, что пол на первом этаже сегодня был особенно скользким — после работы уборщицы. Я говорю, что не обратил на это внимания. Дарья Анатольевна рассказывает, что она утром поскользнулась там. «Думала, ногу сломала, но нет, ничего. Расходилась. А то ведь уже было как-то, что…» Дальше она начинает во всех подробностях описывать студенческие соревнования по волейболу, на которых она сломала ногу в двух местах, пытаясь в падении зацепиться за мяч. Слушать ее невыносимо. Смотреть на нее — тоже. Она надругалась над своим лицом, но считает себя принцессой.
Снова спрашивала про моих друзей, которых можно познакомить с ее дочерью. Мой ответ расстроил ее. «Я ведь ее так люблю. Хочу, чтобы у нее все было хорошо. Моя любимая доченька, единственная моя». Ее навязчивость вызывает подозрение. Похоже на звонок оператора, который убеждает тебя в сиюминутной необходимости совершить покупку. Что-то здесь не так.
Со следующего дня я хожу в туалет другим путем.
Во время уроков кто-нибудь обязательно шатается по школе. И делает это нагло, буквально — по-свински. Я объясняю новый материал, но тут меня прерывает отрыжка, которая прилетает из коридора. Класс начинает хохотать — громко, бесконечно, зловеще…
 
Через десять минут — по этажу летит свист. Соловей-разбойник, предположительно — второгодник Костя, сбивает меня с мысли. Я какое-то время вспоминаю, о чем только что говорил, вот я уже готов продолжить, но свист опять залетает в класс, и я окончательно расстаюсь с недосказанной мыслью. Я направляюсь к выходу, но стоит мне только открыть дверь, как маленький подлец уже удирает.
Я лишь слышу быстрый топот и заливистый смех.
Хотя бы без свиста.
Дома все по-прежнему. И по вечерам, и по ночам.
За стеной снова кто-то плачет всю ночь. Это жутко, невыносимо.
Утром я вновь сталкиваюсь с соседкой. Сколько ей, кстати, лет? Моего возраста примерно.
Она стоит на улице, курит. Внимательно смотрит в одну точку. Я невольно направляю туда и свой взгляд: это объявление на стене дома. Цирк с жирафами. И сюда они добрались.
Соседка замечает меня. В ее взгляде происходит перемена: нет больше того равнодушия, с каким она встретила меня первый раз. Более того, она почему-то рада меня видеть. Хотя в этой радости будто есть какая-то издевка. В любом случае — я эту радость не разделяю. Я плохо спал ночью. На все смотрю с раздражением. Я киваю ей и продолжаю свой путь.
— Знаете, я тоже слышала плач за стеною, — говорит она.
Я оборачиваюсь.
— Может, кто-то сверху… — добавляет она.
— Я уже был там, сверху, — говорю я (и это правда), — на меня там, простите, как на дурака посмотрели. Управдомша, Татьяна… не помню отчества, сказала, что…
— Тереза.
— Что?
— Ее никто не зовет Татьяной. Тем более по отчеству. Все зовут ее Тереза. Как в бразильских сериалах.
— Вы к ней так и обращаетесь — Тереза? — удивляюсь я.
— Нет, — смеется соседка, — это так, за спиной.
У нее грубоватый смех. Вот что бы, интересно — действительно интересно! — сказала про нее Марина. Пожалеть бы ее заставила? Неужели ей бы самой не противно было рядом с ней находиться? От нее же сигаретой за десять метров несет. Но надо отдать должное — хорошенькая. По-любому привыкла к мужскому вниманию. Нет, не буду засматриваться на нее. Не доставлю ей такого удовольствия.
Эти мысли на несколько секунд уводят меня в сторону, но потом я вспоминаю, о чем говорил, и продолжаю:
— Она сказала, что спит как убитая. Позвала зачем-то мужа, который, выслушав меня, добавил, что она по ночам может только храпеть, но точно не плакать. Вот так. А потом еще спросил: может, мне это все приснилось?
Соседка слушает меня с любопытством.
— Точно не приснилось, раз и я слышала. Позавчера. Только не ночью. А вечером.
Я смущаюсь. Потом злюсь. Я знаю, о ком она говорит. Обо мне. Сам не знаю, что на меня тогда нашло. От усталости, наверное.
— Из-за вас я спать не могу по ночам, — резко говорю я. — Что бы вы там ни придумывали, я знаю, это вы. Да, я говорю ужасные вещи, но сопереживать у меня не получается, — вы ведь даже не признаетесь! Вы только издеваетесь надо мной. Какое уж тут сочувствие!
— Вовсе я не издеваюсь.
Ага, как же.
— Как к вам можно обращаться?
— Полина, — улыбается соседка.
— Константин, — представляюсь я. — У меня сегодня десять уроков, Полина. Вы хоть представляете, каково это? А я с мыслями не могу собраться, потому что ночью не спал. Прошу вас… помните, что стены в нашем доме очень тонкие.
— Так вы учитель?
Я снова теряюсь. Она пропустила самое важное в моих словах, но зацепилась за «учителя».
— Да, учитель. И я уже опаздываю в школу.
— Я на машине, могу подбросить, — говорит она. — Будет быстрее, чем на маршрутке. У вас же, наверное, машины нет — раз учитель?
— Сам доберусь, — отвечаю я, — лучше поберегу свои легкие от поездок с вами.
Получай.
Но она смеется мне в спину.