Лубянская империя НКВД. 1937–1939

Данная заметка по тем временам имела немалую ценность, поскольку ее напечатали не в связи с очередным праздником, а по итогам партчистки. Напряженная атмосфера момента явственно чувствуется по тону материала, расположенного в многотиражке рядом с цитированной заметкой. В заключение там сказано: «(Такой-то) выгнан из партии. Слово за дирекцией».
«Дайте сюда партбилет!» Отчет многотиражки МАИ о партчистке, 1933
Итак, мои будущие родители, молодые коммунисты, поженились, и тогда же в «штаб партии» было отправлено заявление, которое я частично процитирую.
В Ц.К.Р.К.П. Начупроформа Юго-Зап. Фронта, делегата 8-го съезда Советов С. Жуковского
Заявление
Считаю необходимым обратиться в Ц.К. с настоятельной просьбой снять меня с военно-политической работы.
В этой области я работаю с февральской революции в течение почти четырех лет… начиная от Каледина и кончая последним разгромом Петлюры. Моя просьба совершенно естественна и законна по следующим соображениям.
Во-первых, соображения формального свойства: а) Юго-зап. фронт в его нынешнем состоянии и по задачам, стоящим теперь перед ним, в области политического воспитания армейской массы обладает количеством политработников приблизительно вчетверо превышающем потребное количество. Этим объясняется предполагающееся там откомандирование до 40 % работников в гражданские учреждения и б) учреждение, во главе которого я стою, предполагается к окончательному расформированию (в связи с переходом фронта в округ)…
Соображения по существу таковы: военнополитической работе я отдал себя, не будучи никогда никем мобилизованным, в результате революционного энтузиазма с одной стороны, и мотивов революционно-военной защиты Республики — с другой.
Так было в первый день революции и так продолжалось почти четыре года.
На протяжении указанного времени и в результате гражданской войны этот стимул исчез.
Теперь я чувствую себя в области военно-политической работы совершенно чужим человеком, не связанным с ней ни по существу, ни даже формально.
В результате изложенного я обращаюсь в Ц.К. с настоятельным требованием — снять меня с военнополитической работы.
Поскольку текущая политическая и военная обстановка допускает, до известной степени, возможность считаться с просьбой работника в отношении места и характера работы — я прошу Ц.К. оставить меня в Москве в распоряжении одного из центральных ведомств…
Анкета моя как делегата IX съезда Р.К.П. — имеется в Ц.К. Член партии (5416) С. Жуковский Москва 1/1—21 г.
Резолюция, крупно: ПУР. На возможную демобилизацию.
Подпись 3/II 21.
Что меня в приведенном заявлении удивляет, кажется совершенно необычным, — это его тон. Подумать только, обращаться в ЦК (в ЦК!) с «настоятельным требованием». Где же «сталинская скромность»? А ее, надо понимать, тогда еще не было. Люди еще чувствовали себя людьми. Товарищу Сталину предстояло крепко потрудиться, чтобы отбить у любого всякую охоту «требовать» что бы то ни было у власти.
А пока что требование удовлетворили, однако до Москвы, как желал отец, было еще далеко. Ехать, разумеется вдвоем, пришлось на юг — завагитпропом ЦК Туркестана, Ташкент, 1921. А затем снова, хотя и всего на полгода, в РККА — начальником Пубалта (политуправления Балтийского флота), Ленинград, Кронштадт. Мать назначили заведующей учебной частью военно-морских политкурсов. Жили они в роскошных, но неотапливаемых апартаментах Адмиралтейства. Время было голодное. Белые мыши чувствовали себя привольно, случалось, в отсутствие главы семьи они заставляли мать и приехавшую к ней сестру в панике забираться на стол.
Там в семье родился первый ребенок — дочь Наташа; она умерла через месяц от заражения крови.
 
В Питере состоялось первое свидание с комиссией по чистке. И — «Асшцссця находит, что у тов. Жуковского нет пролетарского подхода и ему необходимо дать помощника из пролетарского класса. Постановили. Сообщить характеристику Проверкома в Ц.К. РКП и ПУР для сведения. Секретарь П.К. Москвин». (Что-то смутно помнится о кознях зиновьевцев.) Ничего не попишешь, чего нет, того нет. Я имею в виду пролетарское происхождение (извините, «подход»). Впрочем его отсутствием блистало большинство тогдашних руководителей высоких уровней.
Наконец, 1922, родители оказались в Москве. Здесь мать продолжала работать — сначала в ЦК, потом нотариусом в суде. Отец: ЦК, секретарь у т. Куйбышева. Опять же помнится слышанное о нелегком характере Валериана Владимировича. Затем по январь 1925-го — зам. председателя общества «Транспорткож» НКПС. Наркомом путей сообщения был тогда Дзержинский. Напомню, что в период 1922–1924 гг. отец учился в МВТУ. Стало быть, это происходило без отрыва от работы. Тем не менее студенческие дела шли неплохо. В семье, много лет спустя, вспоминали о дружеском шарже стенгазеты, где длинноногий Жуковский был изображен перешагивающим через курсы.
Одно время в МВТУ трудилась и мать — техническим секретарем парткома.
В 1923–1924 гг. проходила партийная дискуссия. В защиту внутрипартийной демократии выступил Троцкий с приверженцами. Установка же руководства требовала абсолютной консолидации. Естественно, эти вопросы обсуждала и парторганизация МВТУ. На собрании от ЦК против платформы Троцкого выступал Бухарин, причем очень проникновенно.
При общем голосовании отец поднял руку за резолюцию троцкистов. Видимо, их аргументы звучали убедительно, так как на том собрании троцкистов поддержало большинство.
В ближайшую ночь за отцом приехал мотоциклист от Дзержинского. Подробности последовавшей беседы мне неизвестны, но результат был налицо: отец возвратился на официальную позицию.
Упомяну, что секретарем парткома МВТУ в то время работал Маленков. Однако, числясь формально первым лицом партколлектива, он фактически не мог претендовать на соответствующий авторитет. В числе студентов имелись коммунисты с дореволюционным стажем, активные участники гражданской войны, и естественно, что у них личность молодого (с 1920 г.) партийца Маленкова, не имевшего ни особых заслуг, ни выдающихся способностей, пиететом не пользовалась.
Об эпизоде с «неудачным» голосованием мне пришлось неожиданно подумать году в 1936-м, когда при очередной встрече с отцом я поделился новейшим достижением уличного мальчишеского фольклора: «троцкист-рецидивист». Мачеха засмеялась, отец же, скорее, нахмурился. Я понял, что совершил бестактность.
Заметным коммунистам долго учиться не давали. Так и отца назначили зам. зав. Иностранного отдела ВСНХ СССР, после чего на три года отправили в Берлин уполномоченным Президиума ВСНХ при торгпредстве.
Грудным ребенком я вместе с матерью переехал к главе семейства из Москвы в Берлин (1925). Там мы и зажили. Я рос на руках у прибывшей вскоре бабушки (со стороны мамы), в помощь которой еще наняли фройляйн Шарлотту. Так получилось, что первым языком, на котором я начал говорить, был немецкий.
Мать, пользуясь надежным «прикрытием» дома, поступила на службу в представительство Нефтесиндиката. Кстати, по словам матери, руководитель синдиката Певзнер был прототипом фадеевского Левинсона из «Разгрома».
В 1928 г. отца назначают председателем правления вновь организуемого акционерного общества «Цветметим-порт»; располагалось это учреждение в здании Камергерского переулка, где ныне обосновалась Академия живописи, ваяния и зодчества.
Таким образом, вся семья вернулась в Москву. Нам четверым были предоставлены две смежные комнаты общей площадью 50 кв. м в квартире на улице Грановского (ныне — Романов переулок). Тогда еще не забыли старого названия улицы — Шереметьевский переулок, замененного в двадцатом году.
Послужной список матери обогатился должностью управделами исполкома МОПРа (международная организация помощи борцам революции), которому принадлежал четырехэтажный дом 4 в Газетном переулке; это здание сейчас отошло к МВД. Там часто бывали такие деятели, как Эрколи (Тольятти), Пик, Ульбрихт, Гротеволь, румын Патрашкану… Возглавляла организацию представительница известной семьи Стасовых Елена Дмитриевна, видная коммунистка.