Родишь мне сына (СИ)
— Сама увидишь, — бросил он небрежно и опять включил кофемашину.
Она тихо гудела, перемалывая зерна. А я стояла на коленях и глотала слезы.
— Я не могу.
— Что? — сказал он с претензией. — Я не расслышал. Повтори еще раз, пожалуйста. Только громко и отчетливо.
Гул механизма утих, в чашку постепенно капал кофе. И каждое слово, сказанное мной, было как на блюдечке.
— Я... — дрожал мой голос, — не... могу...
— Что ты не можешь?
— Не могу... увидеть, — душил меня ком в горле. — Я бы очень хотела, но не могу. Я не вижу, где пятно на рубашке. Прости меня, пожалуйста... Но я не могу его увидеть.
— Почему? — звучало как подпись под приказом на расстрел.
— Потому что я... я... — спотыкалась моя речь. — Я слепая. Незрячая. Я потеряла зрение в девять лет и с тех пор ничего не вижу.
Мне казалось, что он снова это сделает. Что меня опять накажут — что Марат возьмет и выльет кофе. Только на этот раз он брызнет кипятком мне прямо в лицо. Он подходил шаг за шагом, а я все больше ежилась от страха, прикрывшись его рубашкой.
Только не боль. Только не боль. Умоляю.
— Ты сама с этим справишься, — сказал он холодно. — Ты увидишь пятно и выстираешь то место. Выбора я не дам. Ты или сделаешь это, или я просто заставлю тебя это сделать. Поняла?
— Да, — кивала я, прижав к себе рубашку.
Она пахла потом и одеколоном. Пахла дымкой табака. А еще... Еще она пахла мужчиной — пахла тем, чего у меня еще никогда в жизни не было.
— Я отказываюсь это принимать. Ты говоришь, будто не видишь? Нет... Ты все видишь. Повторяй за мной: "я все вижу". Ну же... Я, — всунул он палец мне в рот, — все...
Сглотнув слезы, я послушно кивала:
— Я все вижу... Я все вижу. Я вижу.
— Вот и умничка. Я так и говорил.
Но я продолжила фразу...
— Вижу, какая ты бездушная тварь. Это единственное, что я на самом деле вижу.
Марат затих и какое-то время просто молчал.
— Забавно... — сказал он после паузы. — Ты ведь даже не представляешь, насколько я тварь... Бездушная? Да, так и есть. Мою душу выжгла жажда мести. Все, чего я хочу — отомстить убийце моей невесты. И я это сделаю, — гладил он меня краешками пальцев по лицу. — Я уже это делаю... Но это только начало. Каждый твой новый день в моей компании будет хуже предыдущего. Он будет ужаснее, тяжелее. Ты будешь просыпаться от страха. Не сможешь уснуть из-за боли. А мое лицо станет символом страданий... Абсолютно заслуженных страданий, Лена.
Он оставил меня в покое.
Закрыл замки на входе и растворился в комнатах, хлопнув дверью. Я постепенно привыкала к новой реальности. Все меньше плакала. Но больше представляла, как бы мучилась все эти восемь лет. В заточении. Только не здесь, а дома. Возле мамы и отца. Что из этого было лучше — какая из зол казалась меньшей? Отмучиться быстро и подохнуть от руки маньяка или же вянуть постепенно, в окружении родни и привычных стен?
Восемь лет. Целых восемь лет. За ошибку сестры.
Она связалась с парнем — он продавал наркотики. По крайней мере, так говорила мама. Они с отцом пытались образумить Лену, закрывали ее дома, как меня. Отнимали деньги, блокировали карты. Но все было тщетно. Лена влюбилась и прыгнула в Омут с головой. Ей этот дилер казался идеальным, они кутили сутки напролет. Порой она возвращалась домой поздней ночью и рассказывала мне о своих приключениях.
Я лежала в кровати и слушала о наркоте, об алкоголе. О танцах в ночном клубе. О пьяной езде за рулем, хотя водительских прав у сестры не было. Слушала о дружбе с другими ребятами, сверстниками, золотой молодежью. Но больше всего я любила слушать о сексе.
Я ей завидовала.
Когда Лена спрашивала, хочу ли я узнать, как прошла ее ночь, я с учащенным пульсом кивала. Я пыталась это представить. Пыталась понять, как это. Я представляла секс ее глазами, ее пальцами, ее кожей. Ее губами. Порой это лишало меня сна, и я просто лежала всю ночь, не сомкнув ресниц. Ничего не видела, но представляла. Представляла, как могла сложиться моя жизнь, не толкни она меня с той крыши...
— А?
Я вздрогнула от шума. Спустя много часов он опять был здесь. Провернулась дверная ручка, скрипнули петли, и он вошел.
Была уже ночь. За окном пели сверчки. Я закуталась в рубашку и лежала на диване. Вдыхала его запах. Он был странным и непохожим на то, к чему я привыкла. Запах Марата не был похож на то, как пахнет мой отец. Он был другим. Более терпким, более резким. Будоражащим.
Он стоял и молчал. Я только слышала почти беззвучный цокот льда в его стакане.
— Что ты пьешь?
— Виски, — ответил он. — Хочешь, я и тебе налью?
Я хотела отказаться, но... застыла перед ответом.
— Не знаю.
— Не знаешь? — удивился Марат. — А кто же тогда знает, если не ты? Ты любишь виски?
— Не знаю, — повторила я шепотом. — Я никогда его не пробовала.
— Вот как... — сделал он шаг ко мне и стал ближе. — А что ты любишь? Что ты пробовала? Расскажи мне, что ты пробовала в свои девятнадцать лет? — Его голос был другим. Более мягким и плавным. Более расслабленным. Не таким, как в прошлый раз. Марат был немного пьян, и это ощущалось. — Ты уже должна была многое пробовать...
— Алкоголь я не пробовала. Я вообще ничего не пробовала... в свои девятнадцать лет.
— Хм... — задумался он и сделал еще глоток, звеня кубиками льда. — Интересное заявление... А как насчет интимной жизни?
Он был пьян и силен, стоял от меня в каком-то метре. Со стаканом виски в руке. Марат определенно не хотел уходить. А то, что он спросил — было только началом, только намеком на цель визита. Он пришел взять то, ради чего забрал меня домой.
— Интимной жизни? — повторила я с нервной хрипотцой. — Ты хочешь узнать... была ли я... — гасли мои слова в тишине, — была ли я с парнем?
Марат протяжно выдохнул. Эта тема его беспокоила, он хотел от меня услышать конкретики. Хотел узнать все подробности, все сюжетные линии моих любовных похождений. Но проблема заключалась в том, что их не было — этих сюжетных линий. Этих любовных похождений. Не было ровным счетом ничего. И мой единственный парень был выдуманным. Таким же нереальным, как и Северное сияние.
Но если небо я больше никогда не увижу... То к мужскому телу я хотя бы могла прикоснуться.
— Ну... — сказал Марат, — может, с парнем ты и была. Это мне не интересно. Ты лучше мне скажи... была ли ты... с мужчиной?
Он поставил стакан на тумбу и подошел ко мне вплотную. Я почувствовала новый запах.
Этот аромат был иным. Пахло чистой грубой кожей и ментоловым шампунем. Пахло теплом, влагой распаренного тела — оно слегка вспотело после душа и порции виски. А еще был привкус спирта — именно не запах, а привкус. Я его ощущала во рту, украдкой смаковала, растирая языком, чтобы представить выпивку в стакане. Представить, что он пьет. Что он чувствует сейчас.
Возникала жажда впечатлений. И эта жажда пугала.
— Что ты делаешь? — спросила я, когда он взял меня за руки.
На моих запястьях снова оказались путы. И пускай он давно уже снял с меня наручники, эти крепкие пальцы были хуже всяких замков.
— Успокойся, — шептал он так тихо, что казалось, будто в комнате другой — кто-то еще. Но не он. Не ублюдок Стрельбицкий. — Чш... Я не сделаю больно.
Он положил свои ладони на мои. Большие и жуткие. Но в это мгновенье они не страшили — нежно гладили девичью кожу и были такими теплыми. Такими горячими. Их касание просто жгло.
Эти руки потянули меня вверх. Очень аккуратно, без лишней спешки. А я не противилась — просто поддавалась им. И уже через пару секунд стояла с Маратом посреди гостиной один на один. Не имея ни малейшего представления, чем все закончится. Что он задумал на самом деле.
— Зачем? — шептала я. — Что... что ты со мной делаешь?
Он положил мои ладони на себя. Прижал их к голому телу...
Сперва это была шея. Непривычно толстая, широкая. Я ощущала на ней мускулы и плотно выступающие вены. Ощущала пульс, движение, динамику. Он дышал и был живым. Таким невероятно близким и реальным — прямо у меня под пальцами. Я скользила ими по лицу, словно читала каждый выступ. Каждую морщинку и шероховатость. Будто это была книга. Портрет, написанный шрифтом Брайля.