Наследство дядюшки Питера

— Простите, сэр? — ничего не понимая, вытянулся Джон.
— Э, бросьте, — досадливо отмахнулся толстяк. — Я такой же командир полка, как вы — римский папа… У вас, собственно, что? Искусство, химия, энергетика?
— Киноактер, сэр, — неуверенно отозвался Джон, сообразив, что речь, по-видимому, идет о его гражданской профессии.
— Киноактер? — поднял брови полковник. — Ничего не понимаю! Что же вы собираетесь делать там, в Европе?
В этот момент лифт замер и оба офицера вышли, предоставив Клейтону теряться в догадках.
На девятом, последнем этаже, у выхода из лифта, Джона встретили двое молчаливых штатских. На сей раз документы были изучены гораздо тщательней. Здесь ничто уже не напоминало царившую внизу суматошную атмосферу военного отеля. Чистые, тихие коридоры с плотно прикрытыми дверями, немногочисленные сотрудники в штатском…
Джон почувствовал, как смутная тревога, тревога последних дней, притупившаяся было в шумном вестибюле, снова зашевелилась в нем. У таблички с номером «1240» он в нерешительности остановился.
— Войдите! — донесся из-за двери веселый рокочущий басок, когда Джон, преодолев минутную робость, осторожно постучал.
Нет, добродушная физиономия не введет его больше в заблуждение. Джон хорошо знает этих румяных улыбчивых джентльменов, готовых в любую минуту с самым приветливым видом послать вас за грошовое вознаграждение на смертельно опасный трюк или же выставить за ворота, обречь на нищету, голод, прозябание. О, за пять лет своей голливудской одиссеи он вдоволь насмотрелся на них — властелинов, боссов, хозяев жизни!
Полковник явно стремился придать разговору характер дружеской беседы. Что ж, рядовой Джон Клейтон ничего не имеет против. Разумеется, он будет начеку, все время начеку…
Однако странно: почему это начальство так интересуют его успехи в парашютной подготовке? Неужели только для отвода глаз? Олл райт, сэр, Джону есть о чем порассказать! Еще до того, как надел он форму парашютиста, ему не раз случалось кувыркаться в воздушном океане. Вот хотя бы при съемке «Грозы в Кордильерах»! Джон выбросился тогда с высоты в восемнадцать тысяч футов и приземлился на совершенно голом, почти отвесном скате. Не запутайся стропы парашюта в случайной трещинке, ему бы и костей не собрать.
— «Гроза в Кордильерах»? — оживляется полковник. — Помню, помню. Там снималась Генриэтта Гарви. В проливной дождь она на мустанге скачет в Каньон Дьявола на выручку к своему возлюбленному, выпрыгнувшему из горящего самолета… Но позвольте, ведь летчика играет Майкл Тейлор, я хорошо помню!
— Так точно, сэр, я только дублировал в трюковых сценах, — поспешно пояснил Джон. — Впрочем, на мустанге вы видели тоже не Гарви. Прекрасная Генриэтта до смерти боится лошадей и сырости. В нужный момент ее подменяет Мэй Кларенс.
— Вот как! — восклицает полковник. — А мыто, зрители, всегда в таком восторге от мужества нашей маленькой Генриэтты.
И он смеется — громко, от души, наполняя большой комфортабельный кабинет басистыми рокочущими звуками. Джон вежливо улыбается, хотя на душе у него при воспоминании о бедняжке Мэй становится тягостно и тревожно.
— Так-так, дружок, — говорит полковник, внимательно разглядывая извлеченную из коробки массивную, густо-коричневую гавану. — Ну, а что это за конфликт произошел у вас с полковым начальством?
Вот оно! Джон весь напрягается. Сейчас он собран, как перед опасным затяжным прыжком.
— Смелее, смелее, — подзадоривает его полковник. — Говорите все, как оно есть. Здесь вы можете не опасаться.
Черт побери, ему и нечего опасаться, если уж говорить по чести! Какое ж это преступление — отстаивать взгляды своего народа, правительства, президента? Конечно, ему не следовало давать рукам волю там, на полигоне, но как было удержаться, если этот мерзавец капрал позволил себе такую гнусность! Ведь это позор, позор для американской армии!
Полковник выслушал его не перебивая.
— Мне трудно осуждать вас, Клейтон, — произнес он, когда солдат закончил свой рассказ. — Неужели этот негодяй так и заявил?
 
— Во всеуслышанье, сэр! «Замените свастику на мишени советской звездочкой — и я положу все пять пуль в самое яблочко». Он и раньше, случалось, высказывался в том же духе, но такого себе не позволял. Ну, тут я не выдержал и…
— Мне трудно осуждать вас, Клейтон, — повторил полковник. — Вами руководили благородные побуждения. И все же… подумайте, что будет с армией, если все солдаты начнут награждать оплеухами унтер-офицеров? Есть другие пути.
— Другие пути, сэр? Смею заявить, капрал Добсон в нашем полку вовсе не одинок. Даже некоторые офицеры…
Джон спохватился, с опаской поглядел на полковника. Но нет, высокое начальство и не думает гневаться. Благодушно попыхивая сигарой, оно поглядывает на солдата без всякой неприязни.
Ободренный Клейтон наконец решается:
— За рукоприкладство готов нести любое наказание, сэр. Но при допросе об этом меньше всего было речи. Следователя почему-то очень интересовали мои высказывания о России. Мне чуть ли не в вину ставились мои симпатии к Советской Армии. А я действительно восхищаюсь подвигами нашего великого союзника…
— И я тоже, Джон! — Полковник впервые называет его по имени, и солдат невольно задумывается, не слишком ли далеко зашел он в своей настороженности.
— И я тоже! — с чувством повторяет полковник. — Великолепными действиями русских невозможно не восторгаться. В конечном счете, именно они вынесли на своих плечах всю тяжесть войны. Очень грустно, что в нашей среде встречаются люди, не желающие многого понять… Впрочем, не о них речь сейчас. Скажу вам по секрету, Джон, командование полка отнеслось к вашему поступку с большим сочувствием.
— Вот как?! — На этот раз Клейтон действительно был поражен до глубины души.
— Вы, конечно, не могли заметить этого: сам проступок независимо от побудительных причин был настолько тяжел, что в условиях военного времени суда избежать было нельзя. Да, Джон, суд и суровый приговор были неизбежны.
— Это я знаю, сэр.
— И тем не менее, говорю вам, командование было целиком на вашей стороне. И вот доказательство: когда мы попросили выделить из числа лучших парашютистов надежного парня для выполнения специального задания, командир полка назвал ваше имя.
— Мое?
— Больше того, старина Трильби — он мой старый приятель — специально связался со мной, чтобы попросить о поддержке вашей кандидатуры. Он видит в этом единственное для вас спасение.
Подполковник Трильби, этот старый брюзга? Джон был растроган не на шутку. Как плохо, однако, разбирается он в людях! Еще в последнем письме к Мэй он ругательски ругал своего полкового командира…
— Итак, Джон?..
Клейтон решительно встает:
— Я готов, сэр.
— Речь идет о прыжке во вражеском тылу. Задание несложное, но опасное и, главное, крайне срочное. Не торопитесь с ответом, Клейтон. Как только вы произнесете «да» и я посвящу вас в детали, у вас не будет и минуты времени. Вылет немедленно.
— Да, сэр.
Полковник испытующе смотрит на солдата.
— Вы решительный человек, Клейтон. Такие как раз нам и нужны. По возвращении с задания вас ждет награда и офицерский чин… А теперь — к делу!
Полковник встает, быстрыми шагами подходит к большой карте, почти закрывающей одну из стен просторной комнаты. Нет, он нисколечко не похож на тех, внизу. Это настоящий офицер — выправка, твердый взгляд, повелительные жесты… Джон, когда наденет свой офицерский китель, постарается быть похожим на него.
— Смотрите. — Остро отточенный карандаш упирается в крошечный кружок на карте. — Это Грюнендорф — «Зеленое селение» — бывшее поместье небольшого прусского дворянчика. Предполагается, что с начала войны там обосновался крупный разведывательный центр гитлеровцев. Как видите, поместье расположено на берегу маленького озера. За озером — полоска леса в полторы-две мили шириной, дальше — болотистая местность. Весной там можно погрузиться с головой, но в эту пору вы не запачкаете даже гетры… Вы прыгнете перед рассветом, с большой высоты. Прыжок будет затяжным — надо постараться приземлиться поточнее, поближе к лесу. Впрочем, это не так уж важно…