Дом в Мансуровском

На праздники, свадьбы и похороны собиралась вся огромная родня – из Уфы, Стерлитамака, Салавата, Нефтекамска, Октябрьского.
Двоюродные, троюродные, четвероюродные братья и сестры, тетки и дядья со стороны матери и отца. Столы накрывали на улицах, в доме не помещались.
Больше всего Ася любила каргатуй, грачиный праздник, праздник весны. Сабантуй отмечали, когда по весне заканчивали сеять. Пели народные песни, танцевали народные танцы. Бабушка доставала из сундука национальную одежду.
Ася любила свое село, свой большой дом, свою большую семью и никогда и не думала, что им придется уехать. Мысль переехать в большой город пришла в голову маме. А если маме что-то зайдет в голову – обратно не выйдет. Упрямая, как ослица, – так говорила бабушка.
Однажды за сараем с курами Ася услышала тихий мамин плач и папин голос. Мама говорила, что устала от большой семьи, от родни, от бесконечной рутинной работы, от готовки, от сельской жизни. Странно, а Асе казалось, что все были счастливы.
– Посмотри на мои руки, – яростно шептала мама, – посмотри, во что они превратились! А я сама? Спину ломит, колени болят! Нет, я так больше не хочу! И больше не могу, понимаешь?
Слов отца Ася не слышала, потому что ей казалось, что она оглохла от ужаса.
По интонации понимала, что отец мать успокаивал. Жалел. Жену он любил, да и человеком был мягким и неконфликтным.
Все знали, что мама командовала отцом. Злилась бабушка, вздыхал дед, а что поделать? Сын любит жену, да и дети у них. А то, что мягкий, как творог, – значит, так воспитали.
С возрастом девочки поняли, что родители отца мать терпели, но не любили – слишком строптивая. Не ленивая, не неряха, а язык острый, ничего не пропустит, не промолчит. Только и маму можно было понять – взяли ее пятнадцатилетней девчонкой и привезли в чужой дом. Так было принято – и выходить замуж в пятнадцать-шестнадцать, и уходить в дом свекрови.
– Не хочу, чтобы и у моих девчонок была такая судьба! – говорила мама. – Что хорошего я видела? Нет, ты скажи! Ладно я, но сейчас другие времена! Они могут учиться, получить специальность, выйти замуж, когда захотят, а не когда их просватают! Посмотри на них – все три как на подбор, все красавицы, все умелые и покладистые! Давай уедем, – плакала мама, – прошу тебя! Ради девочек, ради их будущего!
В дом она вернулась заплаканная, а отец – тихий и расстроенный.
Через два месяца, в августе, накануне учебного года, они переехали в город. Да не просто в город, не в Уфу или Стерлитамак, что поближе и где живет мамина родня, а в Москву, в столицу.
В поезде Ася не спала, смотрела в окно и думала о том, какая она, эта Москва. Говорили, что огромная, за неделю не обойдешь. И еще говорили, что шумная, спешная, все бегут, как ошалелые, друг друга толкают и с ног сбивают. И никто не здоровается. Асе это было чудно: как это – не здороваются? С соседями надо поздороваться, спросить о здоровье. «Ладно, посмотрим, – успокаивала она себя, – если не понравится – вернусь в село к бабушке с дедом. Мама сказала, что разрешит».
Сестры спали, а мама и папа, кажется, нет. Папа ворочался и вздыхал, а мама лежала с отрытыми глазами. Ася видела – на полустанке яркий фонарь осветил купе. Утром позавтракали кыстыбаями с чаем и повеселели.
На вокзале их должен был встретить дальний родственник Идрис, папин троюродный брат, уехавший в Москву пять лет назад. Рассчитывали на его помощь: приютит на первых порах и отведет на свой завод в кадры, порекомендует и похлопочет по поводу общежития. Идрису везли кучу подарков: и казы, и эчпочмаки, и корот – сухой соленый творог, и тултырму – колбасу, набитую ливером.
А за окном уже показались окраины города – высокие серые и белые дома, одинаковые, словно близнецы, – как не потеряться? Мелькали вывески магазинов, у магазинов толпился народ. Торопливо шли женщины с сумками, мамочки с колясками, проносилась ребятня на велосипедах – словом, обычная жизнь. Немного другая, но в целом обычная. И Ася немного успокоилась – выходит, мама права: приживемся.
 
Но как серо, как некрасиво вокруг! А говорили, что столица – красавица. Выходит, наврали?
Долго еще они не видели столицу во всей ее красе – затянули дела и обустройство быта. Не один год прошел, пока Москва стала родной и близкой, понятной и знакомой, по которой Ася будет скучать в отъездах, та Москва, которая стала ее домом. А вот тоска по родному селу никогда не проходила, осталась с ней навсегда, на всю жизнь.
А пока было тяжко, быт и жизненные условия оставались скудными донельзя, и сестры с тоской вспоминали родной дедовский дом – светлый, просторный, теплый. Любимый. По ночам мама украдкой плакала, а папа, святой человек, ее старался утешить. Сестры не спали, все слышали и переглядывались – а вдруг мама все поймет и они вернутся обратно?
Первое время и мама жалела о переезде, еще бы! Комната в бараке, выделенная заводом, была маленькой, узкой и темной, с крошечным окошком под потолком. К тому же зимой там было сыро и холодно, а летом жарко и душно.
Из мебели топчан, на котором спали родители, и три матраса на ножках, сколоченных папой, на них спали девочки. Рядом с окном обеденный стол, колченогие табуретки, подаренные соседями, на стене убогий шкафчик с посудой.
На общей кухне толпились женщины и сновали дети. Над плитой витал пар и запахи щей, блинов и котлет.
Все жили непросто, но всех грела мысль о постоянной столичной прописке и собственном жилье. Жилье давали спустя пять, семь или более лет – как складывалось, передовики получали первыми.
«Ничего, можно и подождать, – как мантру, повторяли женщины, – подумаешь, каких-то пару лет!» Для них, уехавших от тяжелого сельского труда, сложного крестьянского быта, вечного бездорожья, постоянных забот о дровах, все было не так уж страшно. Но для Асиной семьи, привыкшей к большому просторному дому, ухоженному саду и большому огороду, к изобилию на столе, было сложно.
– Какая Москва, я что, ее вижу? – снова плакала мама.
Отец работал на заводе в прокатном цеху. Работа сменная, тяжелая, но он не жаловался.
Девочки пошли в школу и в сад, мама хлопотала по хозяйству, а по утрам мыла полы в заводской столовой и ждала заветного места посудомойки или чернорабочей – при кухне всегда тепло и сытно.
Девочки, а особенно Ася, скучали по деревне и по родне. Ася писала бабушке и деду длинные, подробные письма. Но правду обходила стороной: зачем расстраивать стариков?
Ждали лета и поездки в деревню. Девчонок отвезли в конце мая, и Ася, выпрыгивая из кузова грузовика, подвозившего их со станции, замирала от восторга. Вот она, родная деревня и их большой светлый дом за зеленым забором, белый распустившийся вишневый сад, запах от которого чувствовался на всю округу, темный дальний лес, куда они ходили за травами и ягодами, поле за домом, черное, только вспаханное, которое скоро зазеленеет.
За полем речка – холодная, узкая, извилистая, но с нежным песчаным дном, – здесь деревенская ребятня проводила все лето.
А какой простор открывался глазу, какой необъятный простор!
Сестры бросались в дом, родители разгружали сумки с подарками и вещами, а Ася стояла с бьющимся сердцем и еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.
В доме стояли знакомые ароматы – горячего теста, наваристого мясного бульона, сухих трав.
Ася помнила бабулины мягкие, пахнувшие тестом, родные узловатые руки, которыми та обнимала девчонок, и родное, покрытое морщинами лицо, и ее добрую улыбку, и слезы, катящиеся по сморщенным полным щекам…
«Зачем мы уехали в эту Москву? Что приобрели и что потеряли, разве это можно сравнить?» – думала Ася.
С окрестных сел съезжалась родня, накрывали стол под цветущими яблонями и вишнями, пели народные песни на родном языке, и чувствовалось тепло от земли, по которой они по привычке бегали босиком, а потом во дворе под краном с ледяной водой не могли отмыть ступни от жирного чернозема.
Нигде Ася не спала так крепко, как дома, на наволочках с бабулиной вышивкой: «Асия», «Зухра», «Латифа».