Дом в Мансуровском

Юлька была растеряна – нет, ей очень нравилась та большая квартира, в которой она когда-то жила. И к младшей сестре, тихой и невредной, не имелось претензий – она понимала, что будет верховодить и подмять под себя Маруську – дело нехитрое.
Папа, отец. Бабушка говорит, что он человек незлобный, хоть и слизняк, слабак и подкаблучник – даром что ученый. Так что с папашей она тоже справится. Оставалась Ася, бывшая нянька, а теперь папина жена. Вроде она неплохая, а там кто знает?
Это в няньках она была тихой, а сейчас? Баба Галя твердила, что все эти – дальше шли грубые слова – одним миром мазаны. Одно слово – лимитчики! За плохие слова баба Галя ругала и даже могла дать по губам. Но Юлька их все равно повторяла – с подружками в сквере, в детском саду. Да все повторяли, подумаешь!
Ладно, разберемся, решила она, в конце концов, разбираться ей не впервой. Ее в поселке даже мальчишки побаиваются. А уж с этими она точно справится! Зато впереди у них море, а на море Юлька никогда не была. И баба Галя не была, и дед тоже. Интересно, была ли на море мама? Кажется, да, вместе с папой.
Маму Юлька немножко помнила: тихая, светленькая, красивая. Маруська на нее похожа, а Юлька ни на кого: темноволосая, черноглазая, смуглая. Баба Галя говорила, что был у них в роду самый настоящий цыган, черный, кудрявый, отчаянный. Влюбился в бабку бабушки Гали и отбился от табора. Вот Юлька в него. А характером в бабу Галю – та сама говорит. Бой-баба, вот как ее называют в поселке. И она, Юлька, тоже бой-баба! То есть не баба, а девочка.
В электричке Юля загрустила: как это – оторваться от прежней жизни? Баба Галя, хоть и строгая, но внучку обожала. Покупала все, что бы та ни захотела. Отпускала куда угодно – хочешь в кино, хочешь во двор, хочешь к подружкам. Мороженое – пожалуйста! А захочется Юльке блинчиков перед сном – баба Галя покричит, поворчит, но спечет! Потому что Юлька – это все, что у нее осталось. Так она сама говорит. Дед не в счет, на деда она только орет. Ухаживает за ним, но Юлька знает – надоел он ей до синих чертей. Так она сама говорит, и Юлька ее понимает. Пользы от деда никакой, одни заботы. Юлька бабку жалеет, та стала много болеть. Вот не дай бог умрет – кто тогда будет Юльку любить? Там, в Москве, все понятно – там любят Маруську! Баба Галя сама говорила: «Не отдам тебя, будешь там на вторых ролях!» А Маруська, значит, на первых. «Ну это мы еще посмотрим!» – хмыкнула Юлька и глянула на отца. Тот был смурной, без настроения. Но, перехватив ее взгляд, улыбнулся: «Все будет хорошо, доченька!»
А Юля и не сомневалась. А может, боится своей новой жены? Похоже на то. В общем, все непонятно. Выходит, зря она согласилась?
Но ничего плохого, как ни странно, не случилось. И Ася, бывшая нянька и новая папина жена, и Маруся встретили ее с распростертыми объятиями. Ася напекла пирогов, Юлька сначала фыркнула, а потом стала мести все подряд – голод не тетка. Да и пироги были такими вкусными! Раньше Юлька таких не ела – и с мясом, и с курагой, и даже с вареньем! Баба Галя тоже пекла, но, если по-честному, ни в какое сравнение. И суп с широкой лапшой был очень вкусным, и котлеты.
Маруська скакала вокруг нее как собачка. И все предлагала: «Хочешь эту куклу? А эту? А хочешь, в магазин поиграем? А в больницу?»
Юлька презрительно фыркала – малышня! В куклы! Кукол Юлька не любила. В магазин и в больницу играли, но Юлька вредничала, вкатила младшей больной укол, та громко заревела. На крик прибежала перепуганная Ася и давай расспрашивать, чем уколола да как.
– Чем-чем! Спичкой! – фыркнула Юлька и разобиделась. Даже обедать не пошла. Ну их, этих дур перепуганных!
Расстроенная Маруська предложила шахматы. В шахматы Юлька играть не умела, а вот в шашки резалась будь здоров! А уж в козла! В смысле, в домино, «в кости», как говорил дед.
В поселке все играли в козла – и мужики, и дети. А шашек дома не было, и показать свое мастерство не получилось. К тому же Юлька не любила проигрывать.
А вообще первый день прошел ничего. Долго гуляли на улице, два раза ели мороженое и пили сладкую газированную воду.
 
Ужинать девочки отказались, а Ася и не настаивала. Отец вообще торчал в кабинете.
Легли девочки поздно. Это не бабы-Галин режим – в полдесятого спать!
Маруська все спрашивала, удобно ли Юльке. «Удобно», – буркала та. А что может быть неудобного – нормальная кровать, мягкое белье в голубой горошек, на тумбочке горит ночничок. Это для Маруськи – она без света не засыпает. А Юльке все равно. Она ничего не боится. Или почти ничего.
Юлька сначала боролась за свои права – куда деть строптивый характер. Но отец, Ася и тем более младшая сестра на первенство не претендовали и с ней не спорили.
Отец, как обычно, много работал, у мачехи – до чего же противное слово – всегда находились дела, а тихая Маруся с восторгом и обожанием смотрела на старшую сестру – в ней было то, что напрочь отсутствовало в самой Марусе: смелость, склонность к авантюрам, дерзость, стремление к лидерству. Ах, как Марусе хотелось быть такой же, как сестра! Ну хотя бы наполовину.
Во дворе Юльку приняли настороженно, но через пару дней она и там стала несомненным лидером. Марусе завидовали – какая у нее сестра! И с тех пор ни ведерки, ни формочки не отнимали – с новоявленной защитницей связываться не хотелось.
А вот на море не поехали – сначала умер дед, Катин отец, а следом другое горе – Галину Николаевну, профессорскую тещу и бабушку девочек, разбил инсульт, и весь август ездили к ней в больницу. Ася возила еду, совала деньги медсестрам и нянечкам, теребила врачей – казалось, за жизнь несчастной старухи никто и не борется.
– Шансов мало, – хмуро бросил лечащий врач, – и лучше бы… Вы уж меня извините. Ну вы меня поняли. А если выживет – ох, не завидую! Уход за лежачей больной – вы понимаете! И даже с такой прекрасной дочерью, как вы, уважаемая! Поверьте, это настоящий ад!
Ася ничего не ответила. Оставалось одно – забрать старушку в Мансуровский. Площади хватит. В конце концов, профессор уступит теще свой кабинет. Но все остальное… Нанять сиделку? Кажется, это неподъемные деньги… «Ладно, по мере поступления, – решила Ася, – будет как будет». Ясно было одно – никто и не думал оставлять Галину Николаевну без помощи.
Спокойствие и умение взять себя в руки, отсутствие паникерства держало Асю в любой, самой сложной ситуации. И еще одно чудесное свойство ее натуры – она не помнила зла. Вот и сейчас – она и не вспомнила, что говорила о ней бывшая Сашина теща. Забыла напрочь про «зубастую щучку», «нищую и безродную татарскую девку из барака», про «ловкую мокрицу, пролезшую в узкую щель», про «шалаву, юркнувшую в постель к немолодому козлу».
Александр Евгеньевич воспринял эту новость нервно, но старался держать себя в руках – надо, значит, надо. Ну не на помойку же выкинуть несчастного человека?
Конечно, он тещу не любил. Разумеется, помнил все, что та говорила. У него не было счастливой Асиной черты не помнить обид.
Он понимал, как изменится жизнь их семьи. Как понимал и то, что по-другому быть не может. В конце сентября Галину Николаевну привезли в Мансуровский.
Она по-прежнему плохо и неразборчиво говорила, скорее бормотала, чем говорила, плохо ходила и весь день сидела в подушках, которые взбивала и укладывала Ася. Ася же кормила ее с ложки, иначе беда: грязным становился весь стол и пол, да и все вокруг, убирать за старухой было сложнее, чем накормить. Больная все понимала и целыми днями плакала.
И правда – за что такая судьба? За что, за какие грехи ее так наказывают? Разве мало Катенькиной смерти? Разве мало смерти деда? А теперь ей выдано самое страшное наказание – беспомощность и зависимость от тех, кого она ненавидит.
А все старались. Александр Евгеньевич заглядывал в комнату и желал бывшей теще спокойной ночи, та отворачивалась и ответом не удостаивала. Маруся давала ей воды из поильника и читала книжки. Про Асю нечего говорить – все было на ней. И снова ни слова, ни одной жалобы! «Удивительный человек, – думал профессор. – Кристальная, светлая душа!»