"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Длинный средний стол предназначался для высшей знати, пэров и их семейств. В Англии остался только один герцог (не считая заключенного в тюрьму герцога Суффолка): герцог Бекингем, Эдвард Стаффорд. Раньше у нас были, конечно, и другие герцоги, но они, сражаясь за или против Ричарда III, потеряли свои титулы или жизни, а некоторые — и то и другое. Томас Говард, герцог Норфолк, дрался против моего отца в битве при Босворте, в итоге лишился прежнего титула и теперь довольствовался графским. Его приверженцы распространяли историю о том, как после этого сражения он якобы явился к моему отцу и заявил: «Ричард был королем, и поэтому я воевал на его стороне. Если парламент выберет нового короля, я и за него буду биться, ибо таков мой долг». Абсурдное заявление, учитывая, что парламент не назначает монархов. И более того, оскорбительно сравнивать роль правителя страны с некой глухонемой навязываемой должностью, да и сам Говард был умнее, чем приписываемое ему высказывание. Я буду держать его в графской своре, пока он не заслужит былое звание каким-нибудь доблестным деянием.
Впрочем, списки графов, как и следующих за ними маркизов, изрядно оскудели. Войны истощили их ряды. Во время моей коронации многие дворяне получили орден Бани, и теперь новоявленные рыцари сидели за столом пэров. Но я считал, что рыцарство необходимо заслужить доблестью и отвагой на полях сражений, а пока таковых не предвиделось, никого не следовало возводить в сей ранг.
Места за третьим столом, с левой стороны, занимали дорогие и близкие для нас Екатериной — по личным разумениям и душевным пристрастиям — придворные и подданные. Среди них находились леди Уиллоби, в девичестве Мария де Салинас, испанская подруга Екатерины, преданная ей с детства, теперь ставшая женой одного старого воина; лорд Маунтджой, придворный казначей Екатерины, и Эдвард Байнтон, ее дворецкий. За тем столом праздновали и мои приятели по турнирам, Чарлз Брэндон, Эдвард Невилл и Николас Карью, а также Томас Мор и Уолси. Странная смешанная компания, но все они, право, хорошо ладили между собой, или так мне казалось с королевского возвышения.
Справа от меня сидела Екатерина, а слева — моя родная сестра Мария. Я любил обеих, хотя они были такими разными. Королева округлилась после родов. Ее щеки медового оттенка сияли, смеялись ореховые глаза. Улыбалась мне и Мария, высокая и стройная, с кожей цвета слоновой кости и очами светлыми, точно холодное апрельское небо.
— Ах, любимая! — Я порывисто взял Екатерину за руку и почувствовал трепетный отклик.
Ведь минуло уже шесть недель, мы завершили обряд крещения…
— Благодарю вас. Благодарю за ваш замечательный подарок. Вы подарили мне сына.
Она ответила мне легким пожатием и рассмеялась очаровательным тихим смехом — «серебристым, словно звон испанских колокольчиков», как я думал в те дни, хотя никогда не говорил ей об этом. Сейчас я сам не могу понять, почему не делал жене комплименты.
— Не я, — возразила она, — Господь подарил его нам обоим.
— Нет. Вы, именно вы…
Незаметно, под прикрытием свешивающегося края скатерти, я запустил пальцы под пояс Екатерины и пощекотал ее, зная, что она боится щекотки, и желая вновь услышать переливы ее мелодичного смеха.
Она залилась смехом, и я убрал руку.
— Как скажете, — согласилась королева.
— Я надеюсь, вы хорошо подумали, — сказал я, поворачиваясь к Марии, — когда обещали, как крестная мать, отречься от дьявола и всех его дел, а также «от суетной роскоши и мирской славы»?
Теперь я мог поддразнить и мою любимую сестру. Мария уже вышла из детского возраста, ведь ей исполнилось четырнадцать лет. Она воображала себя девой из древних легенд, руки которой добивался славный рыцарь, сэр Галаад [30]. Честно говоря, ее красота уже расцвела как роза. Но как может принцесса отречься от суетной роскоши и мирской славы? Разве не для них она рождена?
— Одну часть обета можно исполнить с легкостью, — ответила сестра. — Я имею в виду ту, что касается роскоши и мирской славы.
— А я как раз думал, — изумленно заметил я, — что именно в этой части вы можете согрешить.
— Нет. Боюсь, меня привлекает именно дьявол. Есть нечто заманчивое… не в самом грехе, но… в дьявольских искушениях.
Она смущенно покраснела. О да! Именно плотские искушения, как она и сказала, будоражили ее кровь и душу. Страстное желание, неведомое нашей строгой матери — и Святой Деве на супружеском ложе с праведным Иосифом…
— В ближайшем будущем мы должны выдать вас замуж, — кивнув, сказал я.
— Нет! Я должна сама выбрать возлюбленного супруга, иначе мне не видать счастья…
— Я сделаю хороший выбор, — пообещал я.
— Но я… — В ее голосе прозвенело отчаяние.
— Ладно, ладно.
Похлопав сестру по руке, я встал, чтобы приветствовать гостей, и попросил архиепископа благословить праздничную трапезу.
* * *Мы пировали, как говорится, по-царски. Не буду утомлять вас перечислением блюд. После застолья начались танцы, а затем я велел впустить в Большой зал простолюдинов. Их пригласили посмотреть костюмированное представление. Екатерине не понравилось, что по дворцу будет расхаживать чернь, и она стала отговаривать меня.
— Они будут выглядеть неуместно в королевских владениях, — протестующе заявила она.
— Чепуха, — ответил я, — забудьте ваши испанские предрассудки.
Мне сразу вспомнилось, как ее соотечественники пытались помешать отцу увидеть Екатерину до свадьбы с Артуром.
— Ваши родители могут выгнать из страны мавров, но Испания все равно останется под влиянием Востока, что так или иначе проявится, пусть даже завуалированным образом, в отношении к черни, девственницам и приверженности к прочим исламским причудам.
— Но должна же быть определенная скрытность, — настаивала она, — ведь всему есть границы.
— Пожалуй. Однако дружеское общение их не разрушает. И пока главный, основной рубеж незыблем, все остальные можно открыть.
* * *Мы с Екатериной собирались начать бал, а потом найти других партнеров, чтобы привлечь к веселью всех гостей. Я вывел жену в центр зала, с гордостью созерцая ее как мать своего ребенка… Боже, как странно писать такие слова! Ведь потом мы стали врагами… но тогда я просто обожал ее!
Закончив первый танец, мы разошлись и выбрали других себе в пару. Я пригласил Марию. Она присела с великолепной грацией. Но едва я взял ее за руку, сестра вновь заговорила о будущем браке.
— Замужество без любви убьет меня, — заявила она.
— Вы научитесь любить супруга. Ведь он будет королевского рода, и таинство венчания подарит вам благодать любви.
Музыканты заиграли громче. И я понадеялся, что дальше мы будем танцевать молча.
— Вы не священник, однако очень стараетесь походить на него, — насмешливо произнесла она. — Ваши слова неубедительны. Интересно, испытали бы вы благодатную любовь к Екатерине, если бы она оказалась старой и бесплодной?
Грохот барабанов не смог заглушить ее слова.
— Если бы на то была Его воля, то я не стал бы противиться.
Сестра иронично усмехнулась. Зазвучала другая мелодия, сменились партнеры. Она выбрала Чарлза Брэндона; а я — Марию де Салинас.
Как же грациозно танцевала эта испанка, высокая и стройная, в отличие от моей крошечной жены, и при этом гибкая, словно клинок прославленной толедской стали!
— Теперь у вас английское имя. Никто даже не подумает, что вы испанская сеньора. Разве что после танца с вами, — сказал я.
— Да, у нас любят танцевать, — признала она.
В отличие от Екатерины Мария говорила почти без акцента, правда, иногда в ее голосе слышались несколько необычные интонации.
— Вы счастливы здесь? — вдруг спросил я. — Обрели ли вы у нас новую родину? И хотелось ли вам хоть раз вернуться обратно в Испанию?
— Нет. Лишь иногда накатывает тоска о далеком прошлом. Оно помнится уже совсем слабо, остались одни отрывочные воспоминания… Не знаю, удастся ли когда-нибудь восстановить целостную картину.