Грязное мамбо, или Потрошители

Сонни Депримо был сыном Гарри Депримо, двоюродного брата Сонни Эбейта, главы второго по величине семейного гангстерского клана в Чикаго, и меня это не касалось. Но Сонни Депримо оказался никуда не годным гангстером, и родня, пустив в ход все связи, устроила его в Кредитный союз. В качестве специалиста по возврату биокредитов он оказался еще бесталаннее, чем гангстер, только с более серьезными последствиями. Не иначе как по старой памяти, Сонни кромсал клиентов, не в силах усвоить, что ненужная кровища и ошметки плоти только затрудняют и без того нелегкую работу и делают союзу плохую рекламу, когда ему остро требовалась хорошая репутация. Пустил эфир, взял то, за чем пришел, и отвалил. Все.
Как нарочно, наставником Сонни стал не кто иной, как Тони Парк, который уже тогда неплохо зарабатывал на жизнь, блестяще отнимая чужие. Все худшие привычки Сонни расцвели пышным цветом под крылышком Тони, и вскоре он взял моду избивать клиентов, прежде чем изъять неоплаченный товар, и устраивать прилюдные экстракции, что не способствовало ни имиджу союза, ни его собственному. Последней каплей стало данное ему деликатное поручение забрать поджелудочную железу «Клондайк Р-14» у больной дочери одного из бывших мэров Чикаго, пользовавшегося заслуженной любовью в штате Иллинойс и за его пределами. Клиентка стояла уже одной ногой в могиле и готовилась опустить туда вторую недели через три-четыре; ее долг союзу был, безусловно, велик и неоплачен, но это вышло из-за общей стоимости лечения и нескольких поданных исков против волков из СМИ, которые иначе поживились бы добрым именем ее отца. Словом, простое изъятие без всякого шума стало бы самым мудрым выходом из ситуации, но в тот вечер дежурил Сонни-биоспец.
Он выволок ее из больницы, тридцать минут вез поездом по железнодорожной эстакаде, всю дорогу осыпая непристойностями, притащил к офису Кредитного союза и вырезал «Клондайк» не утвержденной к использованию финкой, оставив дочь мэра умирать в шести футах от входной двери на глазах шокированных потенциальных покупателей.
Союз остался недоволен Сонни. Мне поручили воззвать к его разуму.
Через час я вошел в закусочную на Федеральном шоссе в пропитанной кровью рубашке, прикрытой курткой, и познакомился с девицей, ставшей вскоре моей второй экс-супругой.
* * *
— Вы будете это доедать? — спросил я у нее. Девица не притронулась к половине своего сандвича с тунцом, а только что затраченные усилия разбудили во мне волчий голод. Лоскут кожи с шеи Сонни Депримо, аккуратно сложенный вчетверо, лежал в кармане куртки: союз хотел получить свою вытатуированную эмблему назад. — Впервые вижу, чтобы так нянчились с сандвичем.
— А у меня незнакомые люди еще никогда не просили мою еду.
— Значит, нам обоим это в новинку, — заключил я, успев оценить девицу как легкую добычу. Она отличалась от моего обычного типа подзаборных дешевок, которых я водил домой: было в ней что-то от матери-земли, хотя, возможно, я ошибочно приписал ее характеру качества, ожидаемые от тела. В любом случае девушка определенно годилась для разового кувыркания в койке.
Не дожидаясь ответа, я схватил сандвич с тунцом с ее тарелки и сжевал его, не опуская глаз, и даже не вздрогнул, когда она отвесила мне полновесную пощечину. Так началась наша новая совместная жизнь: один крадет, другой дает по морде.
Жаль, что я не ощутил в той помордасине руку провидения.
Как правило, я приходил домой в два или три часа ночи, а Мэри-Эллен ждала меня, по-турецки сидя на кровати, в гротескном супружеском ложе с балдахином на четырех столбиках, которое она любезно принесла с собой в качестве приданого вместе с лампами, гардеробом и мыльницами на бронзовых ножках. Моя жизнь видоизменилась — по крайней мере стала не такой, как я предполагал, но я готов был прикинуться ветошью рядом с антикварной рухлядью, лишь бы второй брак оказался удачнее первого.
Ссоры начались не сами собой. К тому времени, когда я доползал до двери своей квартиры, выжатый после тяжелой ночной работы, мне хотелось одного из двух: секса или спать. Иногда и то и другое, порой сначала одно, потом второе. А Мэри-Эллен, несмотря на открытую неприязнь к моей карьере, вечно пробивало на вопросы.
 
— Кто на этот раз? — приставала она. — Где он жил? Какой орган ты забрал? Человек сопротивлялся? Ты плакал?
Последнее она спрашивала каждый раз, и я всегда отвечал отрицательно. Теперь мне кажется, она надеялась — однажды я признаюсь, что содрогался от рыданий, и она сможет давить на это, как на рычаг, чтобы поддеть и вытащить меня из Кредитного союза. Такого ни разу не случилось, но супруга не теряла надежды.
С каждым заданным вопросом я становился все тише, пока жена не взрывалась в полную силу, а я сидел в мягком кресле, закрыв глаза и подтянув ноги к груди — самая привычная и удобная после армии поза. Зайди к нам кто-нибудь, решили бы, что Мэри-Эллен вопит над трупом.
Возможно, это тоже был намек свыше.
Живущие в соседних домах дети снова играют внизу на улице, прыгают через скакалку и что-то напевают. На этот раз мотив и слова другие:
 
 
Скажи маме, скажи сыну —
 
На закате в домовину.
 
Весь в морщинах, старый дед
 
На карачках на тот свет!
 
 
Нет здесь никаких старых дедов, хотелось мне рявкнуть на мелочь внизу. Старики все перемерли от сердечных болезней. А если и откопаете какого-нибудь старикана, у него наверняка уже искусственные суставы, так что полегче насчет карачек…
Я не знаю ни единого человека, умершего бы от старости, разве что вы рассчитываете оттрубить аредовы веки и дождаться, пока вас добьют из жалости. Мой отец скончался от аневризмы крупного сосуда мозга, когда я служил второй год, а через восемь лет и мама приказала долго жить — совсем еще молодая женщина, она слишком боялась одиночества. Вот интересно, в кого я такой смелый?
Гарольд Хенненсон наверняка не дожил бы до старости, как и тот меткий стрелок жеваной бумагой. «Катапультировал себя прямо в крышу танка, — сказали другие солдаты из его экипажа, — буквально с ходу плюхнулся в кресло управления, слишком сильно потянул какой-то рычаг и через секунду сидел с мясным фаршем выше шеи». Дым, который я учуял, шел из пиропатрона, подкидывавшего кресло вверх со скоростью свыше ста миль в час. Естественно, наш камикадзе ничего такого не набрал, просто до закрытого люка было всего три фута.
После практических занятий нам дали четыре часа на траур, которые мы в основном просидели в креслах управления, глядя в пространство и пытаясь сообразить, за какой же рычаг потянул тот идиот, обещая себе никогда, ну просто до скончания времен не делать ничего настолько идиотически глупого. К нам заходил капеллан утешить нас в час нашей скорби, предложив сопроводить его в часовню для проведения наставнической беседы. Мы подняли его на смех и прогнали прочь. Неплохой, кстати, был человек, просто в вооруженных силах мало проку от утешений. Когда мы подписывали контракт, каждый отдавал себе отчет в том, что служба в армии сопряжена с опасностью для жизни, и потеря рядового, никому из нас толком не известного и на поверку оказавшегося таким кретином, не поселила растерянность в душах парней нашего взвода.
Мне нравится думать, что, если бы я катапультировался по ту сторону добра и зла, к капеллану потянулись бы десятки моих безутешных друзей, ищущих его общества и утешения, и длилось бы это не одну неделю, но в глубине души я знаю, что даже отец Макгиган [15] проделал свой долгий обратный путь в полном одиночестве.
Этот инцидент и встреча Грега Кашекиана, перса американского розлива со своим мусульманским Создателем или кто там у них, — явления одного порядка. Отличная байка для досужих сплетен, но я слышал эту историю от Тига Игнаковски, а у меня нет и не было причин сомневаться хоть в одном его слове, поэтому привожу рассказ сержанта почти дословно.